Ю.СИЛЯВИНА: Александр Проханов в студии «Русской службы новостей». Александр Андреевич, здравствуйте.
А.ПРОХАНОВ: Добрый вечер.
Ю.СИЛЯВИНА: Говорить мы будем сегодня о замечательном городе, старинном городе – Пскове. Мы с нетерпением ждём вашего рассказа.
А.ПРОХАНОВ: Я расскажу вам о Пскове, о том Пскове, который я знал, который любил, в который верил и который до сих пор живёт в моём любящем сердце. Там я провёл самые интенсивные и счастливые дни моей юности, моей молодости. Там я узнал по-настоящему красоту русской природы, величие, великолепие русской культуры. Там я познал высокие чувства любви, целомудренной, первой любви к женщине. Там я познал восхитительную дружбу. Я думаю, что в той жизни, которую я проживал потом, если я не спятил, не сошёл с ума, если я не превратился в ненавистника, если я не впал в уныние, попросту если я выжил в этой жизни, всем этим я обязан Пскову. Тому времени, когда я набирал эту светоносную энергию, которую потом, в течение всей жизни, медленно тратил, которую сохранила меня от погибели. Псков интересен и неповторим тем, что на этой земле отпечатались в местах святых, в местах неповторимых все эры, все эпохи русской истории, все пять её Империй. В эти места русская история целует эту землю, оставляя на ней оттиски своих освящённых, любящих губ. Например, недалеко от городка Изборска под Труворовым городищем есть место, куда причалил князь Трувор, брат Рюрика и Синеуса, и сидел он на княжении.
Оттуда, с этого городища видна неоглядная ширь, видны божественные дали, ручьи, реки, озёра, по которым плывут лебеди, утки. Это пространство перелетают стаи птиц. Там дали за далями, догори за дорогами. По этим местам ходил посвященный Рерих, рисовал свои разноцветные, гранитные камни. И там, когда я смотрю на Пантелеймона Целителя, идущего по этим кручам среди разноцветных, самоцветных камней, я знаю, что это Труворово городище. Там же, недалеко Труворово городища крепость, величественная русская крепость Изборск – приземистая, серая, сложенная из калитника, великолепный памятник русскому воинству, русскому героизму и русской святости. По краям этой крепости стоят башни: одна – круглая, кургузая с бойницами, которые бьют прямо в поле, откуда отражали нашествие ливонцев, а потом поляков; другая башня – прямоугольная, квадратная, её бойница, её окна для стрельбы направили вдоль стен. Когда происходил штурм, осада, когда штурмующие своими штурмовыми лестницами карабкались по стенам, с этих бойниц сыпались стрелы, ударяли ядра и атакующие сбивали на землю. Там есть ещё одна башня, она находится внутри самой крепости. Эта башня обращена всеми своими бойницами внутрь крепости. Эта башня для смертников, для русских воинов, которые держали осаду на стенах. Враг прорвался внутрь крепости, их теснили.
Они раненые, измученные, умирающие заперлись в этой башне и оттуда вели свой последний бой, отстреливаясь из этих бойниц внутрь осаждённой, наполненной врагами крепости. Когда-то в этой крепости были княжеские терема, посады, мастерские, видимо, дома духовенства. А сейчас там просто луг. Этот луг косят, косили его и тогда, 50 лет назад. Когда я впервые переступил стену этой крепости, на этом лугу, среди зелёных копёшек паслись три коня: белый, чёрный и красный. Как будто это кони апокалипсиса, которые ждали своего часа, ждали своего апокалипсического зова, чтобы вырваться бурей на волю. Теперь они мирные, разноцветные паслись и рвали клевер. Под Псковщиной есть удивительное место Выбуты на берегу реки Великой. Пустое, голое место в цветах, течёт река на перекатах, каменистые белые, мучнистые берега и большой восхитительный белый храм, сверкающий на солнце как кусок сахара. В этом месте родилась княгиня Ольга – первая русская крестьянка. Здесь, под этой церковью, на этом берегу, она работала перевозчицей. Златокудрая дева перевозила через реку желающих переправиться. И там же, на этой переправе её увидел уже мужественный, взрослый князь Игорь, полюбил её, сделал своей женой. Потом всю жизнь свою она отдала своему любимому князю. Потом, когда он погиб среди древлян, как жестоко отомстила городу Итиль. Там же, на Псковщине, имеется маленькое селение, которое называется Будник.
Оно славно тем, что в этом Буднике родился креститель Руси Владимир Красное Солнышко. Он там мальчиком бегал по этим замшелым берегам, карабкался по этой круче. Через это селение протекает небольшая речушка, почти ручей и на берегу этого ручья, перегораживая наполовину эту речку, находится огромный камень, гигантский камень, неохватный, тёмного цвета, мистический, таинственный. Местное придание говорит, что это остаток Вифлеемской звезды. Якобы Вифлеемская звезда, став над местом, где родился Иисус, постояв и приведя волхвов к колыбели, к купели христовой, она двинулась дальше на север, долетела до Пскова и там, на Псковщине, стала снижаться, рассыпала осколки по псковской земле и легла в этот ручей. Когда-нибудь, когда наступит второе пришествие, (говорит этот миф, это предание) этот камень опять запылает, поднимется в небо и опять остановится посреди псковского неба над тем местом, гуда должен будет опуститься Христос.
Ю.СИЛЯВИНА: Сейчас 21 час 10 минут. Мы прервёмся буквально на одну минуту и после продолжим.
Ю.СИЛЯВИНА: Город Псков сегодня стал темой программы Александра Проханова. Пожалуйста, Александр Андреевич, продолжайте рассказ.
А.ПРОХАНОВ: Там же, на Псковщине, на Чудском озере состоялась великая русская битва. Александр Невский разбил наголову Тевтонский орден. Битва состоялась на льду у Вороньего камня, который сейчас ушёл глубоко под воду. Но на самом берегу стоит восхитительная церковь, божественная церковь, которая смотрит своими окнами, своими вратами в открытое Псковское озеро. По ту сторону Псковского озера сейчас Эстония, НАТО, летают самолёты НАТО, маршируют солдаты НАТО. На берегу нет ни пограничных застав, ни наших защитных гарнизонов. Мелеют сёла, исчезают люди. Этот храм один, как прирубежный, как оружие, которое заслоняет Россию своим духовным покровом от враждебных в вечные времена идущих оттуда сил, нашествий. Если вы окажетесь там, вы познакомитесь с настоятелем храма отцом Никандром, который расскажет вам, что, оказывается, во время битвы с тевтонами, на помощь Александру и русскому воинству слетелись ангелы. И ангелы своими мечами рубили лёд под псами-рыцарями и они раскроили лёд озера до полыньи, куда вверглись тяжёлые конники и латники-рыцари. Ещё он расскажет, что раз в году, в день поминовения князя Александра Преподобного в церкви внезапно загораются сами все лампады. Она стоит в сумраках, освещённая алыми, золотыми и зелёными лампадами. Все эти места, о которых я только что сказал, это свидетели первой русской империи – Киевско-Новгородской, сначала языческой, а потом и христианской.
И вторая русская империя – Московское царство – оставила на Псковщине свои следы. Там, у Псковского озера, до сих пор находится знаменитый Спасо-Елеазаровский монастырь (когда-то мужской, а теперь женский). Он знаменит тем, что в нём в XV веке подвязался старец Филофей. Тот самый, что сформулировал для московского князя Ивана Третьего свою доктрину «Москва – Третий Рим», согласно которой два Рима пали. Москва – третий последний Рим и он – московский Рим, Московское православное царство берёт на себя великую миссию: сохранение христианства на земле и осуществление великой христианской мечты, заповеди – преодоление смерти. Этот монастырь стоит на берегу озера. И странное это место, скажу я вам. Когда летними ночами вы подойдёте к берегу этого озера, оно едва видное, как чёрное туманное зеркало, а над ним в небеса уходит волшебный, светящийся стоп света. И в этом столпе переливаются какие-то частицы, пылинки. Одни из них летят вверх, другие снижаются и окунаются в травы, в росы и кажется, что через этот коридор уходят с земли души умерших в небеса, а с небес кидаются и ныряют в земную реальность души, чтобы воплотиться здесь в другие существа. Сам Псков обнесён крепкой, мощной крепостной Кремлёвской стеной. И эта стена воздвигнута была недаром, потому что на Псков всегда шли нашествия: поляки, ляхи, Стефан Баторий. Они прорывались сначала сквозь Изборск, потом сквозь Псков, чтобы двинуться на Москву. И Псков всегда спасал собой центральную Русь, Московское царство, принимая эти страшные удары.
Во время одного из этих неистовых ударов, когда поляки, осадив Псков, уже проламывали стены, когда рейтары готовы были ворваться в город и там крушить правых и невиновных, детей, стариков, один из псковских старцев взмолился, и в этом проломе стены вдруг возникла Пресвятая Богородица, которая пришла из Псковско-Печерского монастыря. Она заслонила собой этот пролом и поляки в ужасе отступили и обратились вспять. Там есть места, связанные с третьей Петровской империей. Там есть места, где вокруг монастырских стен и крепостных стен Пётр велел насыпать валы, велел насыпать земляные бастионы, где он расставить орудия, глядящие своими жерлами на Запад. Туда, откуда должны были прийти войска шведов, войска Карла XII, чтобы дать отпор этим войска. Там же, на Псковщине, находится село Михайловское, где жил Пушкин и где он погребён. Это высшее проявление Романовской империи. Это высшая вершина красоты ума, доблести, духовной чистоты и прозрения Пушкина. Она тоже на Псковщине. Там же, на Псковщине находится знаменитая и печальная станция Дно, куда с фронта приехал эшелон государя-императора Николая II, где он по существу был предан своими генералами: начальником штаба, начальником фронтов. И туда в этот поезд прибыла делегация с Петрограда: Гучков, Шульгин и они потребовали отречения от этой царя. И тот согласился на это отречение. В Пскове оно было подписано. Здесь был конец Романовской империи и отсюда царь стал совершать свой путь на голгофу, которая кончилась в Ганиной яме под Екатеринбургом. Но здесь же, на Псковщине, где кончилась одна империя, началась и следующая: четвёртая, Красная империя.
Именно здесь, под Псковщиной, отряд и расчёт артиллерийского орудия остановил кайзеровский бронепоезд, который рвался в Псков. Можно прийти на берег реки Черёхи около моста железнодорожного старого и увидеть заросшие травой окопы, капониры, где стоял этот расчёт орудийный. Можно увидеть, в каком направлении стреляли эти красные артиллеристы и отгоняли прочь кайзеровский бронепоезд. Это было 23 февраля. Отсюда мы ведём наше, военное, воинское летоисчисление. Там же, на Псковщине находится место, где Александр Матросов, этот святой человек, святой нашей Отечественной войны, закрыл своей грудью амбразуру дзота немецкого. Это место сейчас в глухом лесу, оно зарастает. К нему приходят за несколько километров местные крестьяне и косами прокашивают путь по этим каменьям к монументу. Стела, на которой вверху находится бронзовый бюст Александра Матросова, как бы летящий, парящий, возносящийся в небо. Что ужасно: когда я пришёл впервые к этому памятнику (это было в середине 90-х), я увидел, что памятник прострелен из картечи. Какой-то зверь, какая-то чудовищная, одичавшая личность, а 90-е годы много таких бродило по русской земле, вышел из леса к этому памятнику и выстрелил из картечи в Матросова. Матросов здесь дважды погиб. Один раз от пуль немецкого пулемёта, а другой раз от картечи какого-то русского безумца.
Ю.СИЛЯВИНА: Александр Проханов в студии «Русской службы новостей». Сейчас прервёмся буквально на минуту.
Ю.СИЛЯВИНА: Александр Проханов рассказывает сегодня о городе Пскове и его истории.
А.ПРОХАНОВ: И там же, на Псковщине есть место, откуда двинулись в свой последний поход воины Шестой воздушно-десантной роты, которые отправлялись на Чеченскую войну и погибли практически все в Аргунском ущелье, сдерживая натиск несметного отряда басаевцев. Это герои уже нынешнего времени, нынешнего государства и нынешней пятой Империи. Командир полка, перед которым стоит знаменитый памятник – парашют со стропами, на котором находится роспись всех погибших десантников, рассказывал мне, что во время своих марш-бросков, во время своих тренировок эта рота совершала бросок и прошла, пробежала мимо памятника Матросову и там сделала свой краткий бивак. И вот этот Псков, этот космос русский, это огромная, наполненная красотой и мистической силой земля, она приняла меня 50 лет назад, совсем ещё молодого человека. И там в ту пору обитали поразительные люди. Это были люди, которые пережили страшную войну. Это люди, которые чудом уцелели. Это люди, которые вернулись с полей сражения ранеными, искалеченными, может быть, без надежды продолжать свой век на этой земле. И они окунулись в эту целительную, божественную красоту Пскова и там возродились, и каждый нашёл своё удивительное место в жизни.
Прежде всего, это были архитекторы, реставраторы. Двое из них Борис Степанович Скобельцын и Всеволод Петрович Смирнов, которые явились из Ленинграда, чтобы восстанавливать разрушенные войной псковские храмы. В ту пору страна нуждалась в деньгах. Строилось жильё, надо было восстанавливать промышленность. И советское государство выделяло деньги на восстановление истреблённой немцами культуру. И Псков вновь поднимал из руин свои храмы, свои церкви, свои крепости. И два этих удивительных человека своими руками воссоздавали эту дивную красоту. Они воссоздавали её, а она воссоздавал их, вытворяя из них удивительных людей, людей русского ренессанса. Там же находился и жил в Пушкинском заповеднике Гейченко, однорукий кудесник, однорукий мак, потерявший руку на войне. Он воссоздал этот заповедник, восстановил пушкинский дом и превратил его в русскую Мекку, куда стремились со всей земли, со всего мира поэты, литераторы, просто обожатели Пушкина. И он превратил этот край в такое мистическое место поклонения Пушкину с алтарём на берегу этой божественной... В ту пору, когда я приехал, в Псковском музее работал Ворогов, удивительный человек, с пыльной, седой, огромной гривой волос. Он сидел в Соловках вместе с Лихачевым, отбывал там срок. Он лингвист, большой знаток русских старых текстов, русских старых летописей. Я помню, он мне сказал, проводя по залам псковского книгохранилища, «вы, знаете, существует мнение, что культуру надо изучать по отдельно взятым книгам. В этих книгах можно найти заметки, справки, свидетельства о том, кем был хозяин этой книги.
Но это не так. Историю культуру, историю кладов нужно изучать, коллекционируя целые библиотеки». И вот он двигался по Псковщине, собирая остатки дворянских библиотек и собирая это книгохранилище. Там на раскопе в Кремлё работали ленинградцы, возглавляемые археологом Гроздиловым. Они рыли в этой чёрной земле, в раскопе ямы, отыскивая там берестяные грамоты. В ту пору был бум берестяных грамот в Новгороде, и академик Рыбаков отыскивал эти берестяные грамоты. И все мечтали найти их в Пскове и не находили. По-моему, в конце концов, была найдена одна или две грамоты. Но в итоге Гроздилов отыскал остатки фундаментов десятков храмов и церквей, находившихся там, в пределах этого Довмонтова города. И вот эти все люди, собравшись вместе, соединив свои таланты, усилия, любовь, образовали удивительную гравитацию. На эту гравитацию съезжались из Москвы, из Ленинграда, из других городов самые интересные, самые светлые люди того времени: поэты, художники, архитекторы. Здесь бывал Гумилёв, туда приезжала Ахматова. Мои друзья принимали их в своих домах, показывали эту восхитительную красоту. Там же я впервые познакомился с Саввой Ямщиковым – молодым человеком, весельчаком, балагуром и выпивохой, надо признать, уже тогда посвятившим свою жизнь псковской красоте, псковской иконе, псковскому храму. Эти люди, их никого не осталось, но они как живые.
Я с ними говорю постоянно. Я вспоминаю о них и молюсь о них в храмах. Я помню, как с Борисом Степановичем Скобельцыным (для меня просто с Борей) мы сидели в устье, в том месте, где река Великая впадает в изумительное Псковское озеро и где стоит Храм Николая Угодника, Никольский храм. Борис реставрировал эту церковь, он опять поднимал её из руин, но возвращал ей первозданный вид, он создавал её контуры. Там работали мастера, плотники, каменщики. Он осуществлял там свой надзор. Я помню, мы пришли туда и сели в старую ладью, которая одним носом врезалась в глинистый берег, а другим хвостом своим колыхалась в озере. Сидя в этой лодке, наблюдая работу мастеров, я слушал, как Боря читал мне сонеты Шекспира про смуглую леди, укоряя меня в том, что я 19-летний, ещё молодой человек так и не обзавёлся семьёй, у меня нет троих детей, и я свою жизнь прожигаю напрасно. Мне было, действительно, как-то страшно и ужасно, что я свои годы трачу столь безумно и бездумно, вместо того чтобы взращивать следующее поколение. Я помню, как с молодым Саввой Ямщиковым мы вместе были в пушкинских местах в Тригорском, где возвышается знаменитое городище Воронич. И побузив, погуляв, полюбовавшись, поспорив, пофилософствовав, мы выпили с ним бутылку сухого вина, ночью пошли на это городище Воронич, легли в эти чёрные ночные травы, в эти благоухающие цветы. Лежали глазами вверх к этому звёздному небу обращенными. Под нами в глубине этого городища лежал какой-то неведомый князь. А над нами высоко, среди звёзд, мерцая огнями, прошёл ночной бомбардировщик. Я ездил туда не просто праздно любоваться, я ездил туда работать. Борис Степанович Скобельцын наделил меня заданиями. Он реставрировал церковь, находящуюся в погосте Малы.
Это поразительное место, где опять земля открывает свои недра. Она падает глубоко вниз и там эти низины наполнены озёрами, наполнены красными известняками, наполнены душистыми туманами. На берегу этих озёр стоят две церкви: одна руинная церковь, покрытая заросшей землёй, где в ту пору росла земляника; а другая – живая, с большими синими куполами. Борис Степанович заставлял меня делать обмеры этих церквей. И я находился в этих церквях с рулеткой каждый день, добросовестно измерял расстояние, обмерял абсиды, обмерял кровлю и проёмы окон. И до сих пор где-то в псковских анналах реставрационных лежат эти кроки, сделанные моей рукою.
Ю.СИЛЯВИНА: Александр Проханов в студии «Русской службы новостей». Он рассказывает сегодня о старинном, замечательном городе Пскове и о том, что же сам Александр Андреевич делал там и чем занимался.
А.ПРОХАНОВ: В том храме, который я обмерял в течение дня и который смотрел на меня своими иконами, нимбами, своим лампадами, своими старинными сводами и столпами, служил батюшка, отец Михаил Белявин, который был племянником патриарха Тихона, знаменитого. Он приходил, иногда присматривал за мной, приглядывал. Иногда одобрительно говорил в мой адрес. Потом пригласил меня однажды к себе домой. А к нему приехала его племянница, такая милая, красивая барышня, то ли из Москвы, то ли из другого города. Я не забуду, как он почивал меня чаем. Как потом, после чая с мёдом он достал гитару. Он был уже не в рясе, а таких полосатых плисовых штанах. Начал играть на гитаре, и мы все втроём пели «Светит незнакомая звезда». Тогда было очень хорошо послушать эту пахмутовскую песню и любоваться садом, в котором начинались созревать яблони. Я жил в ту пору в доме кузнеца сельского Василия Егоровича Светлова. Удивительный человек. Он поселил меня на своей кузне среди зелёного сена, и я просыпался каждый раз от звона железа и от гула мужицких голосов. Тогда около кузни толпился люд. Там в темноте краснел горн, кузнец звенел железными шкворнями, ремонтировал плуги. И иногда подводили лошадь, подводили коня и он насаживал на его копыта новую, свежую, сверкающую подкову. Но главным его удивительным занятием было делание могильных крестов. Он делал эти могильные кресты, сидя у себя дома, работая молоточками, плоскогубцами, какими-то зубчиками. И крест, который он сотворял, был похож не на крест, он был похож на цветущий куст.
Он напоминал куст, перевитый вьюнками, лентами, цветами. И в этом кресте не было ничего печального, ничего смертоносного. Была какая-то радость и ликование. И теперь, двигаясь по Псковщине, заходя на сельский погост иногда, я вижу, как цветут эти кусты Василия Егоровича, которого уже нет в живых и который меня поражал своей удивительной утончённой крестьянской любовью ко всему. Он называл меня Александром Андреевичем, хотя мне было 19-20 лет, и просил рассказать ему об Индии. Почему-то он мечтал побывать в Индии. Ему нравилось слушать мои рассказы о пагодах, о слонах, о раджах, об индийских фантастических обрядах. Ещё там же, на Псковщине находился и находится знаменитый Псковско-Печерский монастырь. Он окружён огромными каменными стенами, башнями, которые реставрировал Всеволод Петрович Смирнов. Он укрепил эти башни, он выложил кладку. Он над этими рухнувшими бойницами и турами навесил крестовые навесы, сделал переходы и сам отковал великолепные прапоры, великолепные стяги, которые украшали все эти башни. Монастырь находится там, внизу, внутри этой ложбины, этой низины около ручья. И когда входишь в этот монастырь, видишь с высоты эти храмы, у тебя захватывает дух от поразительной красоты, от наивной, целомудренной, восхитительной чистоты. Весь монастырь напоминает лукошко, наполненное пасхальными яйцами: голубое, золотое, серебряное, алое, белоснежное. Всё это переливается, всё это сверкает. То ли это, действительно, какой-то старинный сервиз, оставшийся от моей бабушки и хранившийся в ту пору в нашем старом буфете. То ли это, действительно, пасхальные яйца. Но там, среди этих церквей и храмов находился вход в подземелье, вход в пещеры. Знаменитый Псковский Печора, богом сданный, вырытый самой природой в глубине этой горы, куда первые насельники монастыря, монахи переселились и строили там подземные храмы и подземные часовни.
И там, в этих монастырях, в этих подземных катакомбах находится некрополь, находится монастырское кладбище, где погребены монахи, где погребены богатые сельчане, где погребены войны, которые сражались на стенах монастыря, отбивая этот монастырь от нашествия. Там можно встретить знаменитые фамилии русские, в том числе и Пушкин. Тела помещались в вырубленные в песчаных стенах глубокие ниши. Они укладывались в эти ниши и ниши замуровывались керамитами, такими плитами, отлитыми из глины и покрытыми глазурью зелёной. Когда идёшь со свечкой мимо этих плит, они начинают мерцать, загораются то изумрудом, то золотом и ощущение фантастическое. Там есть место так называемое братское кладбище. Когда в подземелье отворяются скрипучие створы ворот, и ты просовываешь руку в этот тёмный зев, видишь, что этот огромный зев, огромная пещера вся до верха уставлена гробами. Причём, нижние гробы уже разложились и уже сплющились под тяжестью верхних, и из них уже высыпались останки. А верхние, ещё белые как кочерыжки, только что внесены, там покоятся недавно усопшие монахи. Ощущение такое, что ты находишься и смотришь на большую икону «Сошествия во ад», когда Христос, после того как он воскрес, он опустился в преисподнюю и там, среди костей творили своё чудо будущего воскрешения. Я представлял, что наступит же такой миг, когда все эти кости соберутся воедино и на белый свет выдут монахи, выдут воины, выдут местные праведники и их встретит знаменитая Псковская звонница.
Это белая башня с десятком проёмов, в которых висят колокола и старинные кампаны, и колокола средней величины, и маленькие совсем колокола. Когда начинается этот псковский звон, он слышен, может быть, на 30 вёрст вокруг. Потому что они монахи ногой раскачивают этот тяжёлый колокол-кампан, другие руками тренькаю, бьют, звенят в эти маленькие колокольца и возникает поразительная мелодия поразительной красоты. Когда Всеволод Петрович Смирнов приезжал туда, потому что он был хозяином монастыря, его встречали как родного человека. Он водил меня к знаменитом игумену Алипию и мы ночевали в архиерейском доме прямо на яблоках душистых, пахнущих, которые снимали монахи из райского сада.
Ю.СИЛЯВИНА: Мы сейчас вынуждены прерваться буквально на минуту.
Ю.СИЛЯВИНА: И Александр Андреевич продолжает рассказ о Пскове.
А.ПРОХАНОВ: Посреди Псковского озера, недалеко от берега есть небольшая группа островов. Один из них зовётся остров Залит. Раньше это были Талабские острова. Но остров Залит особый – он населён, там целое огромное поселение тогда было, целый колхоз рыбацкий, там жили рыбаки. Когда я впервые приехал на Залит, меня поразило несколько вещей. Во-первых, меня поразили местные коровы. Там рыбаки держат коров – низкорослые, маленькие коровы, очень злые, постоянно голодные. Этих коров утром выталкивают из ворот домов, при этом закрывают окна, потому что эти коровы могут подойти, засунуть голову в окно и сожрать цветок, который стоит на окне. Эти коровы мыча от голода, все вместе начинают двигаться по острову и доходят до его дальней оконечности. Когда собирается стадо, эти коровы медленно погружаются в воду, и возглавляемые своим вожаком, начинают плыть. Плыть к соседнему, достаточно удалённому, плотскому острову, где есть трава, где есть луг. И вот это зрелище синего ветреного озера, по которому плывут эти красные коровы, чем-то напоминает «Похищение Европы», где на спине быка сидит восхитительная, прелестная женщина. Этот мистический обряд коровий: когда они переплывают на тот остров и на этом острове в течение целого дня пасутся, а потом опять отяжеленные, сытые, с переполненным выменем возвращаются назад и идут, гремя колокольцами к своим домам, чтобы их освободили от бремени. Это меня поразило в первый день, когда я приехал. Но там было и другое.
На этом острове жил очень крепкий, замечательный, трудолюбивый рыбацкий люд. Рыбацкий колхоз обладал флотилией. Это были такие фелюги, такие большие и тяжёлые ладьи, в которых была мачта, и на этой мачте был такой холщёвый или полотняный парус. И эти ладьи абсолютно были рериховскими. На таких ладьях, видимо, двигались варяги по русским озёрам и рекам. И когда была путина весной, весенняя путина, когда шёл знаменитый снеток (а псковские озера славны этим снетком, который поставлялся ко двору императора петербургского), эта флотилия поднималась, они раскрывали паруса, мужчины покидали дома, запасались провиантом и уходили на путину. Сначала в Псковское озера, а потом сквозь горло и дальше в Чудское озеро. И находились там чуть ли не десять дней. Они ловили рыбу, они её вкладывали в одну большую фелюгу. Эта фелюга приходила одна на остров, её клали на лёд, на склады. И через десять дней уже остров начинал тосковать: женщины выбегали на берег острова и смотрели вдаль, не покажется ли эта флотилия. И вот приезжал гонец и говорил «всё, завтра к полудню ждите, возвращаемся». Тогда начинали топить бани, остров весь дымился от бань. Женщины калили баню, готовили мужьям свежую одежду. И вдруг появлялась эта флотилия, огромный флот, какой-то сказочный флот. Рыбаки в огромных сапогах чёрные от солнца, худые, измождённые этой работой выходили на берег, доставали свои мокрые сети и вешали их сушиться на заборы. А сети были огромные и длинные и эти заборы, переходя один в другой, покрывались этой кисеёй. И весь остров казался какой-то огромной рыбиной, пойманной в эти сети. Я помню, когда я шёл по этому острову и видел, как мужчины, провожаемые женщинами, входят домой, как им накрывают трапезу, как ставят на стол угощения, бутылку вина, а потом они уходят в бани, я вдруг встретил священника, который незадолго до этого прибыл на остров.
Старый прежний священник умер, а новый отец Николай только что был прислан сюда. Я помню, как мы увидели друг друга издалека. Сближались, подошли друг к другу, я раскланялся и он поклонился мне с улыбкой и мы разошлись, не сказав друг другу ни единого слова. И потом, через много лет я узнал, что этот священник тот самый старец Николая Гурьянов, который освятил этот остров своим подвигом, своей праведностью. И после его смерти и до его смерти на этот остров валом шёл люд, приезжал люди из Сибири, из самых далёких мест. Когда я через два года после его кончины ступил на этот остров и пошёл в гору на кладбище, где был похоронен старец Николай, и увидел эту могилу, на которой стояли свежие лилии, цветы рая, я вдруг почувствовал такую теплоту, такое таинственное, сердечное влечение, как будто из под этих лилий ко мне опять протянулась та рука и я увидел и услышал его тихий голос. Так развивались мои странствия по псковской земле в юности. Мои друзья Скобельцын и Смирнов – Боря и Сева – люди страстные, люди творческие, люди, наполненные энергией, люди самолюбивые, люди, которые влюблялись, люди, которые восстанавливали храмы, люди, которые пророчествовали, люди, которые становились центром целого союза людей. Им поклонялись, их обожествляли. И они не ладили между собой, как два волшебника, которые живут в одном городе. Они всё время ссорились, они что-то делили, они предъявляли друг другу разные претензии. И то сходились в великой дружбе, то расходились, почти не здоровались и не кланялись. Это кончилось тем, что они просто перестали друг другу кланяться. Они жили в одном доме, по существу рядом и были вынуждены каждый день встречаться. И смотрели и выслеживали, как бы не столкнуться друг с другом в подворотне, как бы не сойтись на лестнице. И тайком по отдельности пробирались в свои мастерские. И эта распря очень огорчительна была. Казалось, ну что, всё говорит о гармонии, всё говорит о красоте. И вот вдруг два человека не смогли в себе эту гармонию осуществить и рассорились. Но их дружба и их ссора она, в конце концов, приобрела характер притчи. Они оба заболели, почти одновременно, тяжёлыми болезнями. И Боря попал в больницу и там погибал, он там угасал, на глазах лишаясь дара речи.
И в эту же больницу попал и Всеволод Петрович и, узнав, что там находится Борис Степанович и что он при последнем издыхании, что дни его сочтены, он из своей кельи, из своей палаты спустился к былому, умирающему другу, сел на его постель у изголовья. И Боря, уже не в силах дышать, уже погибая, уже почти ничего не видя, протянул ему руку и Всеволод Петрович пожал ему руку. Он так и умер с этим рукопожатием. Когда-то, в молодости, во время первых своих приездов я был очарован одной барышней-ленинградкой, работавшей в Эрмитаже. Я помню, мы двигались с ней вдоль реки Псковы, мимо псковских башен и церквей и подошли к одному вечереющему склону. Он был весь усажен крапивой. И нам почему-то нужно было сквозь эту крапиву подниматься по этому склону наверх. И крапива жгла нас и одновременно орошала холодными потоками воды. И когда мы добрались до вершины этого берега крутого, оглянулись, я увидел, что по ту сторону из дома, где горит какой-то негасимый огонь, может быть фонарь уличный, отражение этого фонаря, похожее на золотое веретено, вращаясь, трепеща, оно пересекает всю реку Пскову. Я почему-то остро запомнил красоту этого огня, эту крапиву, эту барышню. И мы, достигнув вершины, перемахнули какую-то невысокую изгородь и оказались на кладбище городском старом, пробрались сквозь памятники и кресты и вернулись в дом, где нас ожидали наши друзья, их весёлые лица, пир, их брага. Через много-много лет я хоронил Борю, мы хоронили его на этом старом кладбище. Была небольшая группа людей. Было холодно, была ранняя зима, было студёно очень. На краю могилы стоял его гроб, он был весь засыпан цветами. Такими холодными, ледяными цветами, которые покрывали его грудь, его сложенные под белой пеленой руки. Священник отпевал его, он пел псалмы, дым от кадила поднимался, рокотал его бас. Кругом стояли люди, переговаривались, кто-то подпевал. И вдруг на гроб Бори слетел голубь. Он прилетел, сорвался с какой-то вершины и, не пугаясь ни баса священника, ни дыма, ни собравшихся людей, сел к нему, прямо на цветы, посидел немного и улетел. Это был знак какого-то мистического приятия всего того, что Борис Степанович сделал для этой земли и для этих церквей. Было очень холодно, я продрог. Я подошёл к столику, где женщины разливали водку, выпил одну стопку, вторую, отогрелся. Подошёл к краю кладбища и вдруг увидел, что по ту сторону реки Псковы горит всё тот же огонь, то же золотое веретено пересекает Пскову, крутится, вертится, как что-то вечное. Как вечное веретено жизни. И уже нет ни Бори, не ни этой прелестной барышни, нет ни тех ослепительных друзей.
Ю.СИЛЯВИНА: Александр Андреевич, мы сейчас прервёмся буквально на одну минуту и продолжим.
Ю.СИЛЯВИНА: Александр Андреевич, вы много рассказывали о тех удивительных людях, с которыми вы познакомились несколько десятилетий назад в Пскове. Как часто вы бываете в современном городе и, вообще, давно ли вы там были? Что он из себя представляет и что представляют люди, которые там живут?
А.ПРОХАНОВ: Чтобы рассказать о современном Пскове, нужен ещё один час. Я расскажу просто о тех, кому я поклоняюсь, о Пскове моей души, моей молодости. Этой зимой я ехал среди буранов снежных в Псков по дороге. Я не хоронил Савву Ямщикова, я не был в это время в Москве. Я не был на девятинах, на сороковинах. И я решил по дороге обязательно заехать на его могилу. Похоронен он был в Тригорском, на том самом Ворониче, где когда-то мы с ним молодые и счастливые, чуть пьяные от лёгкого вина, лежали среди цветов. И я пробирался сквозь буран, сквозь сугробы. Крутила такая русская, такая пушкинская, такая сверкающая и шумящая метель. Я одолел эту гору, проваливаясь иногда по колено в снег, и увидел Савину могилу. Она была вся занесена белейшим снегом и под этим снегом ещё оставались оставшиеся с лета венки. Это было очень красиво. И не было никакой печали, не было никакого горя. Была какая-то радость, какое-то ликование, что он по-прежнему здесь, он лежит в месте, которое уготовано ему судьбой, на земле, которой он столько отдал за всю свою жизнь. А до этого я спустился с горы к устью, к церкви Никольской, где когда-то мы сидели с Борей в лодке и я слушал его стихи. На этом месте была лодка. Это была не та лодка, потому что 50 лет для лодки слишком большой срок. Но она была такая же длинная, псковская. Нос был на берегу, а корма колыхалась в озере. Я сел на эту лодку, любовался на церковь, думал о своих друзьях, о себе, о прожитой жизни. И мне вдруг показалось, что эту лодку подхватило течением, стянуло с берега и понесло в открытое Псковское озеро.
И как встарь мне показалось, что мимо меня плывут большие ладьи, на которых крестьяне везут копна зелёного сена, что они накопили на островах. И над островами заросшими стоит туман, и в этом тумане я вижу тех моих милых и близких. Там и Боря Скобельцын, и Сева Смирнов, и Гроздилов, и Гейченко, и Савва, и все, все, кого я когда-то любил и которые наградили меня светом, умом, разумом и разумением. И они все смотрели на меня, улыбались и звали к себе. Я плыл мимо них на лодке, думая, что очень скоро я приду в их дивный туман. И ещё я думал о том, что смерти нет.
Ю.СИЛЯВИНА: Спасибо вам большое, Александр Андреевич за рассказ. Я думаю, что ко мне присоединятся и многие-многие наши слушатели. Кажите, пожалуйста, чего нам ждать в следующий раз, какого рассказа? Это будет очередной город, в котором вы побывали или это будет другая тема?
А.ПРОХАНОВ: Нет, это будет не город, это будет целое царство. Приближается конец моим повествованиям. Я когда пришёл на радиостанцию, хотел рассказать о моей жизни, о моей судьбе, о всём, что мне удалось увидать в моём веку. И вот теперь я рассказал практически о всей своей жизни, о воинах, революциях, скитаниях, переживаниях, предательстве, любви. И, может быть, в следующий раз я расскажу об итоге, о тех представлениях, которые я накопил, странствуя и сражаясь. Представление о России и её мистической истории.
Ю.СИЛЯВИНА: Спасибо. Александр Проханов был в гостях у «Русской службы новостей».