М.АНДРЕЕВА: 21 час и 3 минуты в Москве. Александр Проханов, «Солдат Империи», в студии Русской службы новостей. Здравствуйте, Александр Андреевич. Продолжаем разговор. О событиях мы говорим 93-го года. Александр Андреевич остановился на том, как Дом Советов был окутан колючей проволокой, если я ничего не путаю. Как развивались события дальше, с этого места мы начинаем.
А.ПРОХАНОВ: По-прежнему этот разговор актуален. Вчера в Москве состоялось огромное шествие поминальное. Шли демонстранты, несли портреты убиенных, служили панихиду у креста поминального. Это дышит, это никуда не делось. Я рассказывал о том, как с помощью наших доблестных стражей порядка, с помощью мэрии Дом Советов был обесточен, его лишили горячей воды, электричества, света, телефонов, обнесли колючей проволокой, создали двойное кольцо окружения. Поставили внутренние войска в касках, с палками, еще без оружия. Что происходило в последующие дни. Возникла такая очень интересная картина – либо естественная, либо спланированная. Внутри Дома Советов в тесном окружении, в очень жестоких условиях, в холоде, голоде, информационной блокаде находились интеллектуалы, депутаты, их помощники, цвет парламентаризма, цвет политики. На этот цвет обрушивался вал проклятий и нечистот со стороны телевидения, со стороны либеральных СМИ. Их демонизировали, их называли фашистами, убийцами, говорили, что если они придут к власти, то повторится ГУЛАГ, придет новый Сталин. Они находились в состоянии такой страшной взвинченности. Они были оскорблены, они рвались наружу, но их не пускали вот эти солдаты и колючая проволока. Совсем иное происходило за пределами вот этого кольца. Московские толпы, сторонники Дома Союза, сторонники баррикадников, они кочевали по Москве, с разных сторон пытались пробить это кольцо оцепления. Они накатывались на эти валы охранения, на эту колючую проволоку. Каждый раз отшвыривали их. В одном из таких боев, в одной из таких баталий я участвовал. Это была схватка у станции «Баррикадная». Это был вечер, это был дождь, это был туман. Собралась на митинг довольно большая толпа.
М.АНДРЕЕВА: По какому принципу собиралась эта толпа?
А.ПРОХАНОВ: Были свои вожди, была своя летучая почта, были свои лидеры. Вести разносились. С некоторым опозданием, но, скажем, к вечеру эта толпа собиралась в разных местах Дома Советов, где было удобнее. «Баррикадная» - во-первых, это метро. Из метро могли идти валом люди. Потом, рукой подать до самого Дома Советов, в этом направлении была так называемая казачья застава, которую возглавлял казак Морозов. Там стоял грузовик и на грузовике был макет, чучело пулемета, накрытое брезентом, чтобы создавать иллюзию обороны, защиты. И вот состоялся митинг. Я помню, стоял какой-то грузовик или автобус, по-моему, с репродукторами. Туда поднимались ораторы, с крыши автобуса раздавались призывы гневные, возгласы. Тут же неподалеку гнездился ОМОН, приехавший для того, чтобы разгонять демонстрантов. Тогда ОМОН был очень экзотически одет. Я не знаю, где у ОМОНа было тогда это облачение. Нет, это не сегодняшние омоновцы в таком камуфляже, с дубинами, с такими защитными стратосферными шлемами. Это были такие полицейские Латинской Америки. У них были белые шишаки, белые каски, у них были длинные бриджи, кожаные черные куртки. И вот это скопище, похожее на таких страшных и уродливых птенцов, находилось рядом. И когда я залез на этот кунг и взял в руки микрофон, я увидел, что толпа омоновцев хлынула на демонстрантов, загрохотали палки о щиты, она врезалась в толпу. И вот эти белые какие-то яйца, уродливые, страшные птицы, они стали рассекать толпу. Меня схватили за ноги, стали стаскивать. Все, что я успел крикнуть народу, как-то нелепо, истерично крикнул: «Народ, держись!», после чего меня сбросили с этой крыши, с этого автобуса. И по мне стали двигаться эти люди. Я получил удар палкой. Я до сих пор помню удар этой дубины, очень болезненный удар. Это вызвало у меня тогда не страх, не ужас, не желание бежать, а какую-то вспышку ненависти. И этот удар я буду помнить всю свою жизнь. И моя классовая ненависть, она будет каждый раз подогреваться эти ударом омоновцев, которые шли, опрокидывали людей навзничь, колотили вслепую дубиной по головам, по лицам, женщин, детей. Это был ужасный день. Когда у «Баррикадной» стоял такой же заслон, людей, двигавшихся вверх по эскалатору, может быть, это были демонстранты, может быть, это были просто вечерние москвичи, их сбрасывали вниз по лестницам самодвижущимся, захватывали, тащили в метро. Это вызывало в народе, повторяю, не ужас, не страх, а лютую ненависть. Этот момент я помню. В этот вечер, кстати, Виктору Алкснису сломали руку.
М.АНДРЕЕВА: У нас в эфире Александр Проханов, «Солдат Империи». Небольшая пауза. Потом Александр Андреевич продолжит.
М.АНДРЕЕВА: Александр Проханов только что рассказывал про страшные впечатления от того дня, речь идет о событиях 93-го года, про ту сватку на «Баррикадной». И вы говорите, что навсегда запомните тот удар дубинки, который получили от омоновца. И вот эта ненависть, которую вызвали действия этих самых омоновцев у народа. Скажите, какая-то стратегия у оппозиции была?
А.ПРОХАНОВ: Вот эти группы или сгустки митингующих, сгустки толпы, они двигались по разным направлениям, пытаясь, как шаровые молнии, разжечь это кольцо оцепления. Следующая схватка была около Смоленской площади, прямо рядом с МИДом. Там столкнулись опять демонстранты и милиция. И в этом бою, в этой схватке милиционеры впервые применили оружие. Они стреляли не в толпу, а поверх голов. Один из стариков, видимо, от переутомления, перенервничал, упал и умер там. Но он не был ранен пулей. И вот эти большие массы народа, они перекрыли Садовое кольцо, стали создавать баррикаду. Как раз от Старого Арбата к спуску на Смоленскую площадь. Там шла какая-то стройка, то ли строили сегодняшний пассаж, то ли еще что-нибудь, и туда стаскивали огромное количество арматуры, какие-то железные брусья, и стали жечь покрышки от шин. И черный смолистый дым поднимался над Садовым кольцом очень высоко. Потом такой дым поднимался уже над Домом Советов пылающим. И странная вещь – видимо, эти покрышки растопили асфальт, огромная температура, и эта арматура, эти железные элементы, они как бы вплавились в этот асфальт. И долгие годы спустя, может быть, три или четыре года, когда я на автомобиле въезжал в этот тоннель со стороны Смоленской, под колесами моей машины все время сверкал стертый до блеска фрагмент этой арматуры как память этих дней. Этот въезд в тоннель, он жуткий, тоннель. Если помните, в этом тоннеле в 91-м году погибли три молодых человека, которые попали под колеса боевых машин пехоты. Они старались задержать движение подразделение БМП к Дому Советов в 91-м году. Попали под гусеницы, и их перемололо. И было странно, я был тогда участником и тех событий тоже, этих молодых людей, так невинно убиенных, Горбачев сразу же пожаловал Героями Советского Союза. Хотя логично было им дать железные кресты за разрушение СССР. Теперь они, правда, награждены звездами Героев России. И вот это движение, толпы, эта гальваника, это двигающиеся в Москве странные стихии, стихии жестокости, стихии ненависти, стихии отпора, стихии восстания, энергия восстания – они вылились в то, что 3-го числа, 3 октября, около памятника Ленину на Октябрьской площади собралась огромная толпа, ведомая Анпиловым и Константиновым Ильей, это лидеры Фронта национального спасения. Эта толпа сначала митинговала, накалялась, возникала такая плазма этого протеста, ненависти. А потом что-то произошло, и она почти самостоятельно, может быть, даже не было призыва вождей, двинулась лавиной – черной, огромной, липучей лавиной – внизу, к Крымскому мосту. И чем ближе к Крымскому мосту, тем эта лавина… действительно, как сход лавины, как магма, набирала бег, силу, потом люди уже бежали в этой толпе. И жалкие цепи омоновцев, жалкие цепи милиционеров бросали свое оружие, бросали свои щиты. И нескольких милиционеров даже перекинули с Крымского моста, они упали в Москва-реку. И вот этот вал, этот рев, этот гудящий страшный вал. Толпа, она страшнее камнепада. Камни – это мертвая материя. А толпа, мало того, что она обладает огромной массой, в ней еще гудят страсти, в ней гудит темперамент, все эти эмоции складываются в единое. Она перед собой несет такую мощную кумулятивную энергию, которая внушает всем этим оцеплениям ужас, страх. И они разбегались просто, оставляя поле брани, давая ход толпе. И вот такая толпа рвалась к Дому Советов, к оцеплению. Практически люди руками растащили острую спираль, эти режущие, как бритва, сверкающие колючки. Растолкали, раздвинул грузовики, которые преграждали путь, и двинулись в сторону мэрии на прорыв. Там во время этот прорыва по толпе впервые со стороны властей, со стороны милиции был открыт огонь из гостиницы «Союз», если не ошибаюсь, или из гостиницы «Мир», которая находится за мэрией. И там раздались выстрелы, и несколько людей были подбиты. В частности, после меня на вашу станцию придет мой друг Владислав Шурыгин, который участвовал в этих событиях. В него попала газовая граната. Причем, чудом он остался жив. Потому что эта граната, попав ему под кожу, не разорвалась. Если бы был взрыв, его разметало бы на куски. Он был подстреленный среди остальных раненых. Я помню, как стало пусто и свободно на этом пятачке около мэрии. И парня из «Русской национального единства», из РНЕ, в камуфляже, я не знаю, не видел лица, со спины, я помню, он двигался вдоль этих нижних стеклянных ровных панелей, окон, с автоматом, и расстреливал их автомата в упор. Эти огромные стекла осыпались, падали. После чего бойцы сопротивления штурмовали мэрию, вывели оттуда пленных милиционеров, надавав им много тумаков, поставив им на физиономии синяки. Потому что они мстили за стрельбу, которая была. Тогда впервые у демонстрантов появились эти экзотические щиты, палки, трофеи этих касок. И я никогда не забуду, во время этого скопища, этого копошения людей мне встретился Бабурин. У него белое как смерть лицо. Видимо, понимал, что случилось что-то ужасное. Я этого не понимал. У него было белое, как полотно, как снег лицо, ни одной кровинки не было. И Ачалов мне попался больной, опирающийся на палку, он подвернул себе ногу, у него была температура. Он тоже был потрясен случившимся. 4-го числа должны были съехаться представители окраин, представители регионов и решить эту проблему. Это на глазах все срывалось. И этот краткий миг прорыва и освобождения из осады Дома Советов у патриотов называется «три часа свободы». Три часа абсолютной свободы, когда не было милиции, не было ОМОНа, власти разбежались. Я помню, в вечереющем, таком зеленом каменном небе, очень солнечном, пролетели журавли. Видимо, это были какие-то талдомские журавли, которые улетали на свои южные моря. И они несколько раз странно и мучительно прокружили над еще не горящим, не взорванном Домом Советов. Люди смотрели на них, пытаясь разгадать этот мистический знак, мистический символ.
М.АНДРЕЕВА: Я так понимаю: жестокость на жестокость. Что потом сделали с этими пленными милиционерами?
А.ПРОХАНОВ: Их отпустили потом. Их просто выпустили на свободу. Что очень важно еще понять. Ведь после этого, именно после этого, ближе к вечеру на знаменитый балкон вышел Альберт Макашов в своем таком фирменном черном берете, камуфляже, со своей генеральской осанкой. И оттуда произнес свою знаменитую тираду «ни мэров, ни пэров, ни херов», которая вошла уже в обиход. Мы вспоминаем, когда пьем, поминаем павших, обязательно кто-нибудь скажет: давайте выпьем за то, чтобы в России не было ни мэров, ни пэров, ни херов. И вот тогда вся эта лавина после того, как Альберт и Руцкой приказали людям двигаться в «Останкино», мы опять приблизились практически на волос к той страшной бойне, которая произошла сначала в «Останкино», а потом в самом Доме Советов.
М.АНДРЕЕВА: Это Александр Проханов. Небольшая пауза. Потом продолжит свой рассказ.
М.АНДРЕЕВА: Остановились на том, что был приказ отдан идти на «Останкино». Почему на «Останкино», Александр Андреевич?
А.ПРОХАНОВ: Да вот, действительно, может быть, это была ошибка, я не знаю. Может быть, надо было идти сразу на Кремль. Или захватывать министерства, которые, как говорят, опустели и все действующие ельцинские министры покинули свои посты. И даже раздавались звонки: приходите, садитесь у пультов, управляйте ведомствами. Но народ пошел на «Останкино», потому что это было естественно. Враг был в «Останкино». Враг был, конечно, в Кремле. Враг был Ельцин. Но олицетворение этой беды, олицетворение всех оскорблений, олицетворение всей лжи, олицетворение этой боли, которая свалилась на головы осажденного народа, было телевидение, было «Останкино». Недаром говорят, что телевидение – это четвертая власть. Туда, на телевидение, переместился главный удар психологический. И «Останкино» было ненавистно. Потому что все это время, повторяю, у нас практически не было информационных возможностей, кроме газеты «Советская Россия» или моей газеты «День», да крохотной радиостанции в Верховном Совете, которая работала на диапазоне 300, может быть, метров. А «Останкино» - это было что-то демоническое, страшное и всеми ненавидимое. И пошел вал туда, дабы из студии «Останкино» рассказать народу правду. Рассказать народу, что нет, это не фашисты, что это восставшие люди, люди, защищавшие Конституцию России, на которую напали переворотчики-путчисты. Я в это время беседовал с Ачаловым, не видел момент, когда от Дома Советов двинулась колонна. Экзотическая колонна на грузовиках, на которых были казак Морозов со своими казаками в лампасах и казачьих фуражках, Макашов, другие лидеры восставших. На этих грузовиках, которые были облеплены как мед мухами, развевались флаги. Потому что восстание проходило под тремя флагами: под красным, советским флагом, под имперским черно-золотым флагом и под андреевским стягом. Вот эти три флага развевались над этой толпой. И они все двинулись к «Останкино». Когда я вышел, хвост уже уехал. Мне нужно было срочно попасть туда. И мне подвернулся грузовик, самосвал. Который, конечно, нарушая все правила движения, оказался здесь, у Дома Советов. Я подсел к водителю в кабину, сказал: давай, гони к «Останкино». Мы с грохотом, тяжело примчались к «Останкино». В момент, когда корпус (не главный, а маленький, небольшой корпус) уже начинал гореть. Уже этот злополучный грузовик, с помощью которого пытались проломить закрытые двери, он уже втиснулся в этот козырек. Там был такой козырек, и грузовик не мог проехать. Он просто двинул носом, разбил дверь и застрял там перед козырьком. И уже к этому моменту началась стрельба. Там ведь был такой момент, до сих пор либералы говорят, что первыми стрельбу начали демонстранты, потому что у них были автоматы. Да, два автомата были у демонстрантов, это так. Но ведь в этом сумбуре, если мифы, есть точки зрения, есть страсти. Все свою правду исповедуют. Либералы свою, мы свою. Но в итоге было проведено расследование. Было проведено тщательное прокурорское расследование, в результате которого были документы. И в этих документах сказано, что один-единственный милиционер-спецназовец, погибший в «Останкино», был убит пулей товарища по неосторожности. Так что вот эта смерть лежит не на нас, на восставших. Это была жертва неправильного выстрела, который был сделан там же. Ну, а вслед за этим у входа скопилось огромное количество людей. Кстати, масса прессы, журналисты скопились, иностранцы, немцы. Все хотели увидеть это. Все ждали, что можно будет прорваться на территорию «Останкино» и участвовать в этом марафоне, оповещая мир о своей правде. И в это время сверху, с большого здания, со «стекляшки» по толпящейся, клубящейся у входа толпе загрохотали выстрелы снайперов. И вот там положили, это была первая жертва, первая гекатомба. Больше десятка людей там были просто расстреляны. Среди них, повторяю, и журналисты, и иностранцы. Это была первая жертва. Я в это время уже приехал, тоже этого не забуду. Уже начинало чуть-чуть смеркаться. И со стороны большого здания «Останкино» в мегафон кто-то таким суровым, грозным голосом говорил «Граждане, прошу расходиться», «Граждане, убедительно просим покинуть территорию», монотонно. Граждане не расходились, потому что все клубилось. Граждане были взвинчены, так же и те, на кого нападали. После того, как три или четыре призыва прозвучали, откуда-то, как бы из-под земли выкатило несколько бронетранспортеров, пять или шесть бронетранспортеров. Они с силой наехали на толпу, стали двигаться в толпе. И почти в упор из крупнокалиберных пулеметов расстреливать людей. Это было чудовищно. Сумасшедший, взбесившийся бронетранспортер (а ведь управлять такой сумасшедшей машиной, убийством) тоже очень тяжело. И механики-водители были в страшном напряжении. Вот этот бронетранспортер прорезал насквозь толпу, бортами раскидывая людей. На каком-то вираже он повернулся, я помню движение вот этой кормы, которая задралась от крутого виража. Рядом со мной парни молодые сливали бензин у «Жигулей», наполняя им бутылки, чтобы поражать эту технику. Я тоже схватил эту бутылку, кинул вслед этому бронетранспортеру. Конечно, я его не достал, промахнулся, она упала и не загорелась. Но вот это ощущение я прекрасно помню. Когда началась эта стрельба жесточайшая из БТРов, люди кинулись врассыпную в основном в парк, который находился тут же, рядом, между останкинской вышкой и горевшим уже зданием, спрятались за деревья. И спустя много лет, вот теперь, я попал в этот парк, днем ходил около этих деревьев, я находил в стволах дыры от пуль. В этих стволах оставались эти пули.
М.АНДРЕЕВА: До сих пор?
А.ПРОХАНОВ: Они до сих пор там живут. И если прислушаться, если прижать ухо к этим столбам, там услышишь стрельбу, крики, рев. А стрельбу вел командир вот этого отряда «Витязи» МВД Лысюк. Которому после этого братоубийства присвоили звание Героя России. Я думаю, что эта звезда Героя должна жечь ему грудь. Она должна прожигать все. Потому что он получил эту награду от Ельцина, переколотив огромное количество русских людей.
М.АНДРЕЕВА: Вы сказали, там были журналисты. Реальные материалы вышли о том, что там происходило в тот момент?
А.ПРОХАНОВ: Конечно, вышли материалы, в основном, либеральных журналистов. Я был главным редактором газеты «День», и я сразу же после этого отправился домой, чтобы готовить материал в текущий номер. Я написал этот материал. Но он не вышел в свет, до сих пор лежит у меня под спудом. В силу обстоятельств, к которым мы вернемся через несколько минут.
М.АНДРЕЕВА: До новостей у нас еще есть время, буквально минутка остается. О реальном положении дел: что не попало, если журналисты освещали события, что все-таки не попало, что осталось за кадром?
А.ПРОХАНОВ: Я думаю, что зрелище, огонь, стрельба, шум, толпа, крики – все это попало. Не попала канва, концепция. Либералы говорили, что эти свирепые фашисты штурмовали, стреляли в милиционеров, хотели убить, хотели нас растерзать, это свирепое чудовище. Они так говорили. Мы бы объяснили, почему это произошло. Конечно, это была, по-видимому, ошибка лидеров Дома Советов, потому что на следующий день в Москву должны были съехаться представители регионов. И там, на этом форуме регионов, они должны были прийти к нулевому варианту, по которому и Ельцин, и Верховный Совет уходили в отставку, и проходили бы новые выборы - и президента, и Верховного Совета. И тогда удалось бы избежать кровопролития. Но этого не произошло, потому что этого не произошло.
М.АНДРЕЕВА: Александр Андреевич, сейчас как вы оцениваете те материалы, которые появляются о тех событиях, о событиях того времени, того периода?
А.ПРОХАНОВ: Сейчас, конечно, все умереннее со стороны либеральной прессы. Эта кровавая баня, конечно, за собой повлекла массу самых разных катастроф – социальных, политических и военных. И трезвые люди, если они не очень ангажированы, они не склонны предаваться воспеванию ельцинского удара. Повторяю, это преступление, это государственный переворот, это конец, по существу, не начавшейся российской демократии. Этот горящий парламент, это кровавая бойня в «Останкино». И, повторяю, сегодняшняя трактовка этих событий достаточно осторожна. Но я участвовал в нескольких эфирах телевизионных, в которых моя точка зрения, точка зрения моих друзей была резко ущемлена. Эти фрагменты были даже вырезаны. И опять возникало ощущение, что на коне были ельцинисты.
М.АНДРЕЕВА: Александр Проханов. Сейчас новости. Потом продолжит свой рассказ Александр Андреевич.
М.АНДРЕЕВА: 21 час 34 минуты. Александр Проханов в студии Русской службы новостей. Чуть-чуть мы отошли в сторону от основного повествования. Я просила Александра Андреевича, как он оценивает сегодняшний трактовки тех событий. Если возвращаться к повествованию, мы остановились на том, что людям сказали расходиться, были эти призывы. Но, тем не менее, люди не уходили. Как завершился этот штурм, как закончились эти события?
А.ПРОХАНОВ: После этой первой волны атакующих, с опозданием, может быть, на час-полтора пришла вторая волна, ведомая Виктором Ивановичем Анпиловым. Надо было идти медленно, преодолевая расстояние. И вторая волна накатилась на «Останкино», но она не дошла. Ее встретили на подходах бронетранспортеры. Опять ее всю расстреляли и рассеяли. И я был в состоянии страшной такой подавленности. Не испуга, а какого-то кошмара. У меня было очень много функций таких интеллектуальных и моральных парализовано. Я сел на тот же самый грузовик и мы с водителем двинулись обратно с этого поля брани. Я не забуду, как проезжая по Трифоновской улице, мне нужно было записать этот репортаж, я увидел, как вдоль тротуара, в противоположную сторону, к «Останкино», медленно и сомнамбулически движется замечательный русский поэт Юрий Кузнецов. Он шел как лунатик туда, где все уже было кончено, где пролилась кровь. Но он как поэт, как вития шел туда на зов совести и беды. Я вернулся домой уже довольно поздно, сел писать этот репортаж. Очень трудно было мне его написать. Была одна эмоция, один крик, один вопль. Я проработал всю ночь, думая, что утром я отправлюсь в газету, сделаю свежий номер, и мы его переправим в Дом Советов, который, к счастью, уже был открыт. И рано-рано утром на рассвете я проснулся от чувства какой-то тоски, смертельной тоски и беды. Я включил телевизор, и первое, что я увидел – это бронетранспортеры, которые медленно двигались к Дому Советов. Это был репортаж CNN. За эти бронетранспортеры прятались десантники, перебегали, заслонялись от возможных выстрелов. Раздавался треск автоматов и даже пулеметов. Это были десантники 118-го десантного полка Нарофоминского. Я военный человек, я прошел все войны. Для меня наш солдат, наш советский, русский солдат – это воплощение всего самого великого, святого, жертвенного и родного. Но тут я увидел тех же самых солдат, которые убивали меня. Убивали моих людей, моих братьев. Мои два сына были на баррикадах, они не ночевали дома. Я думал в ужасе: они же там могут погибнуть, мои сыновья. Меня примирила с этим полком, именно 118-м десантным, только первая чеченская война, куда я попал и встретил этих людей, этих офицеров на так называемом «пластилиновом поле», под Аргуном, где войска вели осаду Аргуна. И танки, по существу, двигались по этому месиву грязи, они проседали там чуть ли не до верхних катков. И все остальное я не видел. Я видел часть по телевидению. А остальное пришло ко мне по наитию и по воспоминаниям моих друзей. События развивались так. Первыми в бой вступили добровольцы, афганцы, возглавляемые, кажется, Котеневым. Им МВД передало бронетранспортеры, они сели за штурвалы и за пулеметы, двинулись на баррикады и в упор расстреляли баррикадников, которые ничего не подозревали, были еще сонные, ежились под холодом. Это было вдвойне трагически, потому что казалось, что афганское братство, оно нерушимо, оно сложилось в боях, это кровное братство. И вот одни афганцы, они резали и стреляли других, которые были в Доме Советов. Ведь Руцкой тоже афганец. Там было много афганцев среди Союза офицеров. Это была огромная драма. Этими первыми выстрелами посекли и постреляли огромное количество мирных людей. Их вытаскивали из-под огня и заносили в вестибюль Дома Советов. И какое-то время они там лежали – кто-то убитый, кто-то раненый, им оказывали первую помощь. И все было забрызгано кровью. Потом был такой момент, когда несколько раз десантники пытались штурмовать дом, но они каждый раз откатывались, их отбивали. И тогда на помощь нападающим пришли танки. Заранее, в одну из подмосковных дивизий, в танковую дивизию, Гайдар, как говорили, притащил огромный куль денег, казны, нашел добровольцев, засовывал им эти деньги в карманы. И эти добровольцы сели в танки, офицеры в основном, приехали на этот мост, стали лупить с моста по Дому Советов, по парламенту, это святая святых, это символ российской демократии. Будь проклят коммунизм, будь проклят ГУЛАГ, будь проклят Сталин. Да здравствует простота и свобода, да здравствует парламентаризм, да здравствует великий свободомыслящий Ельцин. И вот этот парламент расстреливался из танков, грохотали эти страшные выстрелы. Во время канонады, во время этой бойни, где грохотали танки, свистели пули от пулеметов, два человека совершили поступок, который им зачтется до конца дней их. Это Кирсан Илюмжинов, президент Калмыкии, и Руслан Аушев, в ту пору глава Ингушетии. Как бы к ним потом ни относились, как бы я к ним потом ни относился, с долей, может быть, скептицизма, это их деяние вызывает по сей день восхищение и преклонение. Они под этой страшной стрельбой, на своих машинах, под пулеметами, со своими мигалками прорвались к Дому Советов, они вошли туда и вели с Руцким переговоры о прекращении огня. Они говорили: давайте прекратим эту бойню. Это были два изумительных, героических человека, совершивших этот миротворческий акт. Был еще один момент, был момент разговора Руцкого и Черномырдина. Руцкой, видя, что в дом врываются снаряды, что в лепешку разбиваются люди, что кровь льется по стенам, что идет бойня, избиение, он позвонил Черномырдину и сказал ему: Виктор Степанович, прекрати эту бойню. Черномырдин его отшвырнул, отбросил его, сказал, что мы будем продолжать штурм, мы будем вас добивать. Это странная фигура, Черномырдин. Он до сих пор является любимцем либералов. Им страшно нравится его такое веселое косноязычие, его странная лексика. Он является украшением любых интервью. Но ведь это одна из самых, мне кажется, зловещих фигур ельцинской эпохи. Мало того, что он связан с этой бойней в Доме Советов. Потом за этим последовал его разговор с Басаевым. Разговор, который остановил штурм больницы нашим спецназом. По счету, положил начало целой серии терактов, которые потом чеченские боевики осуществляли против России. Он же остановил, это было такое так называемое «перемирие Черномырдина», когда в первую чеченскую наши войска разгромили основные силы сепаратистов и двинулись за ними в горы, наступление было прекращено. Был приказ Черномырдина прекратить наступление, что позволило боевикам, уйдя в горы, переформироваться. И, наконец, знаменитый полет Черномырдина к Милошевичу. Полет, который сломал сопротивление югославского лидера. Так и не состоялась наземная операция. Милошевич поверил Черномырдину, после чего оказался в Гааге и погиб таким странным, мучительным образом. Таким образом, бойня не была остановлена. Она длилась вплоть до часу дня и прекратилась только с появлением «Альфы». «Альфа» - это безукоризненное подразделение, которое прекрасно проявило себя во время событий 91-го года и снискало себе славу таких очень благородных и достойных офицеров, которые никогда бы не стали воевать с собственным народом и стрелять в собственных людей. И когда эти офицеры «Альфы» в своих фантастических шлемах, кольчугах появились на пороге, на ступенях Дома Советов, выстрелы прекратились. В них никто не стрелял. Никто, кроме одного. Раздался выстрел – и первый делегат «Альфы», который направлялся, был убит. Ему пуля попала как раз под его шлем, самое тонкое, уязвимое место. Стрелял искусный снайпер. Это дало повод говорить о существовании третьей силы.
М.АНДРЕЕВА: Об этом третьей силы и о том, была ли она на самом деле, что это такое, мы поговорим после небольшой паузы.
М.АНДРЕЕВА: Александр Проханов начал говорить о третьей силе. Что это за третья сила?
А.ПРОХАНОВ: Была первая сила – это Верховный Совет, патриотическая позиция. Вторая сила – это Ельцин, его солдаты, его политики. И была еще некая третья сила, которой принадлежал тот роковой выстрел, сразивший офицера «Альфы». Вообще, вот такого рода схватки, где много сумбура, много бестолковщины, много стихии, такая среда порождает массу самых разных мифов. И эти мифы обрастают дополнительными реальностями и живут долгое время. И поэтому разговор о третьей силе, возможно, связан с мифологией восстания. Я не отвечаю за это. Но близкие мне люди, друзья из разведки ВДВ, люди весьма компетентные, они уже после этих событий мне сказали, что такая третья сила была. Они уверяли, что в Россию за несколько дней до расстрела Дома Советов прибыл спецназ израильский в гражданской одежде якобы из подразделения «Иерихон». Они прибыли сюда под видом стрелков, под видом спортсменов. Они существовали здесь некоторое время. У них было оружие собственное. Они двигались, занимали места, исследовали места вокруг Дома Советов на проспектах, на соседних домах. И после того, как бойня прошла, окончилась, они исчезли. Причем они исчезли, уехав не обратно в Израиль по тем же визам, а уехав куда-то в Европу. Они умчались куда-то в Европу и растворились в европейских пространствах. Мои друзья-десантники утверждают, что выстрел был сделан снайпером из «Иерихона». Именно для того, чтобы опять через эту кровь, через это убийство, через эту смерть схлестнуть эти силы, схлестнуть эти враждующие группировки, не дать им восстановить мир. Тем не менее, «Альфа» прошла в дом, «Альфу» приняли, «Альфу» пропустили и в кабинет Хасбулатова, и в кабинет Руцкого. И «Альфа» прекратила стрельбу. После чего лидеры оппозиции заявили, что они готовы покинуть Дом Советов. Они стали спускаться на эти ступени, исхлестанные выстрелами и покрытые осколками стекла и снарядов. Их тут же взяли под стражу, арестовали. Был арестован Руцкой, был арестован Хасбулатов, был арестован Ачалов, был арестован Макашов. Их посадили в такие боевые, военные машины и увезли в «Лефортово». И в дом вступили омоновцы. Это не значит, что все подчинились приказу Руцкого сложить оружие и прекратить стрельбу. В это время Дом Советов уже горел. На верхних этажах был пожар. Там трещала мебель, горели стены, шел удушливый газ, все пылало. И стена была в такой черной страшной копоти. Белый дом с черной отметиной. И вот туда, отбиваясь от ОМОНа, часть людей уходили. В частности, говорили, что туда ушла одна очаровательная девушка, которая за два дня до этого сыграла свадьбу с одним из молодых людей. Они ушли туда, отбиваясь, и там они погибли. Омоновцы выгоняли защитников. Защитников выстроили в длинную шеренгу, они выходили по ступеням. Их встречали ликующие либеральные толпы – лавочники, мелкий бизнес, рождавший историю России. Их били цепями от велосипедов, над ними смеялись, улюлюкали. Депутатов – Бабурина, благородного Румянцева – их встречали у угла омоновцы, избивали их в кровь, ломали им челюсти, били их насмерть. Они чудом уцелели. Никогда не забуду депутата, кажется, его фамилия его Ладейников, когда его травили собаками. Он, большой, нескладный, бежал от Дома Советов, а по нему, не попадая, стреляли, улюлюкали ему вслед. Затравленный, уже пожилой человек убегал от смерти. После этого кошмара был объявлен комендантский час. И все последующие часы до самой ночи в городе шли облавы, в городе шли аресты. И либералы праздновали свой триумф.
М.АНДРЕЕВА: А было чувство победы у либералов?
А.ПРОХАНОВ: У либералов было чувство победы, было чувство триумфа. Их взяла, навсегда взяла. Были раздавлены эти националисты, были раздавлены коммунисты. И у них было ощущение победы. Но есть странная опять закономерность, мистическая закономерность. До конца мне непонятно: недалеко от Дома Советов был стадион, «Асмарал». Тогда он принадлежал одному из иракцев. Кажется, «Буревестник» раньше был, такой советский стадион был. Туда уводили пленных белодомовцев, особенно если это были офицеры. Их там расстреливали, их мучили и пытали. И всей этой оргией руководил генерал Романов. Тот самый, который потом в первую чеченскую войну подорвался у площади Минутки и до сих пор находится в коме. Ведь чеченская война – это результат вот этого штурма Дома Советов. Две чеченские войны – это результат штурма. По существу, он породил ту ситуацию, которая превратила его в неживую куклу. Или вот те танкисты, о которых я говорил, которых наняли для расстрела Дома Советов. Потом, когда начиналась чеченская война первая, решили повторить опыт. Среди наших танкистов опять взяли добровольцев, взяли наемников. И они сели в танки и двинулись в Грозный в тот пресловутый момент. И были взяты в плен. И показывали их – избитых, раненых, окровавленных, стоящих перед чеченцами. И среди них люди различали тех, кто стрелял по Дому Советов. В этом была какая-то кара, какая-то карма трагическая, которая всегда бывает у этих огромных потрясениях.
М.АНДРЕЕВА: Скажите, пожалуйста, вы говорите: потом последовали облавы, аресты. Вам удалось этого избежать, поскольку газету «День» называли виновницей этих беспорядков?
А.ПРОХАНОВ: Да, мне удалось этого избежать. Вот вы спросили: было ли у либералов ощущение победы, было бы ощущение триумфа. Я никогда не забуду вид этого обугленного, оскверненного зала, эти ряды кресел, взорванные, стреляные, перепачканные кровью, слезами. И мадам Куркова, она блистала своим либерализмом, это была дама из Ленинграда, питерская, она брала интервью у Юшенкова, у депутата. Юшенков сидел на этих расстрелянных креслах, развалясь и как бы разглагольствовал о правде, о победе, о святыне. И где это Юшенков? Его также настигла пуля, он также был страшно убит в результате этих «демократических» в кавычках побед. Либералы отметили это побоище еще одним поразительным образом. Есть такой либеральный художник Бреннер, который замешан во всякого рода скандалы, в осквернения. Он срывал табу со святынь. И он на фоне этого сожженного, горящего Дома Советов с какими-то тремя своими проходимцами, они разделись донага на набережной и сфотографировались на фоне этого побоища и пожарища. Что касается моей судьбы вот в это время. В газету я не мог вернуться утром. Потому что газета была разгромлена. В газету пришли гайдаровские добровольцы с автоматами. Газета была перевернута с ног на голову. Там повесили портрет Гитлера, и один из наших гламурных сегодня телеоператоров сфотографировал кабинет главного редактора Проханова, у которого Гитлер на столе. Демонизация продолжалась таким образом. Я собрал двух или трех своих товарищей, и мы ушли в леса. Бежали из Москвы. На перекладных, на электричках ушли в Рязанскую губернию к нашему товарищу, писателю Личютину. И оттуда наблюдали в течение трех дней эти аресты. Говорили, что арестован Анпилов. Действительно, показали его замызганные башмаки, его избитое лицо. Арестован Константинов. И сказали, арестован Проханов. Ну, я был, к счастью, не арестован. И жил среди этих осенних лесов, испытывая такую тоску, такое горе, такое несчастье. Это был, конечно, и страх, и боязнь ареста. Но сверх этого было ощущение огромной свалившейся на мою родину беды. Беды, которую не избыть и не искупить ничем. Беды, из которой повлечется дальнейшая русская катастрофа. Три дня мы скрывались в лесах. На четвертый вернулись в Москву. Стали продолжать выпуск новой газеты. Потому что старая была запрещена. У этой истории, конечно, нет конца. Она будет продолжаться и длиться. Просто все, кто хотел как-то приобщиться к этому, пусть он пойдет к Дому Советов и посмотрит на памятник, который там стоит, народный. Он состоит из трех элементов. Там стоит дерево языческое, как славянская Берегиня, на котором обычно развеваются три флага – имперский, красный и андреевский стяг, и другие ленты. Тут же рядом стоит поминальный крест, память православных, со свечами, негасимыми лампадами. И тут же недалеко была собрана миниатюрная баррикада – символ такого народного красного сопротивления. Вот так мы и живем с этим кровавым пятном на лбу.
М.АНДРЕЕВА: Это Александр Проханов. Сейчас небольшая пауза. Потом вернемся в студию.
М.АНДРЕЕВА: Не так много остается времени. И это время, конечно же, для ваших вопросов. 788-107-0 – телефон прямого эфира. Но прежде я хотела бы зачитать несколько вопросов с сайта rusnovosti.ru, там есть такая плашка «задать вопрос в прямой эфир», пользуйтесь этой опцией. Михаил пишет: «Александр Андреевич, верна ли информация, что при штурме «Останкино» со стороны здания, где располагалось радио «Свобода», по штурмующей толпе стреляли снайперы? И кто первый кинул гранату, после взрыва которой началась перестрелка?» По-моему, вы уже частично говорили об этом.
А.ПРОХАНОВ: Я ответил на этот вопрос. После всего этого было расследование. Вот этот хаос и кровь, они не позволяли понять реальную картину, она была смазана. Но когда было проведено прокурорское расследование, еще наши товарищи сидели в тюрьмах, выяснилось, что жертвы там были в результате несчастных действий. Это была не граната, это был подствольник, граната из подствольника. Она и убила этого милиционера.
М.АНДРЕЕВА: Сергей спрашивает: «Где был Зюганов 3-го и 4 октября 93-го года. Правда ли, что он сбежал?» Такая информация есть.
А.ПРОХАНОВ: Нет, вряд ли он сбежал. Он находился по другую сторону оцепления, не внутри Дома Советов. Но он там и не обязан был находиться. Другое дело, что до сих пор непонятно и очень странное и двусмысленное обращение к народу не собираться в это время на площади. Потому что, если бы на улицу вышел миллион людей, а не 200 тысяч, как было, я думаю, что режим бы пал сам собой. Вот этот его призыв для многих людей является непонятным. И может быть, является признаком или таким поводом для утверждения, что он предатель.
М.АНДРЕЕВА: Успеем принять один телефонный звонок. Здравствуйте, добрый вечер.
РАДИОСЛУШАТЕЛЬ: Добрый вечер. Меня удивляет, как ваша радиостанция в течение часа позволяет одностороннее мнение. Есть вопрос: почему ваш гость не приводит все данные расследования? Например, о том, что Терехов штурмовал, там погибла женщина. Что погибли 134 человека. Он все время односторонние части вырывает из расследования и приводит, причем, с такими оханьями, аханьями, вздыханиями. Как можно? Ведь есть люди, которые читали, видели, участвовали.
М.АНДРЕЕВА: Александр Андреевич также участвовал. Он делится личными впечатлениями.
РАДИОСЛУШАТЕЛЬ: И есть люди, которые участвовали, и они понимают, что он говорит полуправду. Полуправду. Вот он, например, не приводит, сколько человек погибло официально. А о том, что выстрел кто первый сделал, он тоже не приводит.
А.ПРОХАНОВ: Я хочу отреагировать на эти ахи-охи. В предшествующей своей передаче неделю назад я говорил и о Терехове, и о броске на штаб СНГ, и о том, что в результате этого броска погибли люди, погибла женщина и милиционер. И после этого дом был оцеплен, раз. Я не сказал действительно, что при штурме Дома Советов погибли сто с чем-то человек. Мой оппонент думает, что эти сто человек со стороны либералов, со стороны войск. Да, эти сто человек, каждый раз их портреты мы выносим на шествия, это люди-баррикадники…