Ю.БУДКИН: Александр Андреевич, добрый вечер.
А.ПРОХАНОВ: Добрый вечер.
Ю.БУДКИН: Понятно, почему вы можете говорить о газете «Завтра», но почему именно сегодня?
А.ПРОХАНОВ: Потому что вчера я говорил о газете «День» и настала пора перейти к будущему, к культурологии, к грядущему. Потому что газета «Завтра» сменила газету «День» и она своим названием приведена туда, в бесконечно прекрасное русское будущее, которое нас отделяет от сегодняшних дней (пропасти, пожара, огни, всякие металлы, в том числе и начинённые взрывчаткой). Итак, о газете «Завтра». Она возникла из пепла сожжённой газеты «День». Я рассказывал, что газету «День» по существу истребили в день восстания 1993 года, когда по парламенту стреляли танки Ельцина. Молодчики, которым накануне Гайдар раздал автоматы… Я помню, что грузовик с автоматами, принадлежавшими МЧС, подъехал к мэрии и добровольцы, волонтёры, либералы разобрали это оружие, создали бригады и стали рассыпаться по московским улицам, домам, наводя ужас на патриотов. В газете «День» была устроена засада, автоматчики разгромили её. Ждали, что туда придёт главный редактор, то есть ваш покорный слуга. Потому что уже к вечеру 4 октября и 5 числа шла ловля. По Москве шныряли люди в масках, врывались в дома, отлавливали лидеров восстания. Были арестованы Константинов, Анпилов, Макашов, Хасбулатов, Ачалов. По существу эти «воронки», тюрьмы полнились восставшими лидерами. Не скрою, что я был чрезвычайно подавлен, удручён и находился в панике. Она была примерно такая, как и в 1991 году, когда рушился Советский Союз, ГКЧП. Мне казалось, что все демонические силы сорвались со своих колоколен, вылезли из своих старых чердаков, вея над Москвой, сея страх, наводняя ужасом сердца государственных сторонников Советского Союза. Всё это повторилось в 1993 году, казалось кошмаром. День померк. Люди торопились убегать с улицы. В каждом грузовике, особенно в военном грузовике, чудилась кровь, чудилось насилие. Я не мог в эти дни смотреть на военные грузовики, на военную технику.
Я всю жизнь провёл на войнах и для меня, не знаю, интеграция бронетранспортёров или кунги, они были связаны с моими путешествиями, с моими друзьями, с моим военным опытом. Мы сбежали из Москвы и три дня скрывались в подмосковных осенних лесах, спасаясь от этих вот погромов. Это длилось 3 или 4 дня. Мы решили вернуться в Москву, потому что понимали – народ растоптан. Все средства информации патриотические закрыты, уста патриотической прессы сшиты жёсткой кровавой дратвой, и народ не слышит этого слова. На народ обрушился такой мощнейший прессинг либеральных СМИ, электронных СМИ, и они продолжали делать то дело, которое начали ельцинские танки – они добивали, они прессовали, они угнетали. Они торжествовали победу, они лили ушаты грязи на восставших. Я никогда не забуду репортаж, который вёлся из сожженного зала Дома советов, эти разгромленные кресла, эта чудовищная грязь и запустение. Была такая журналистка Куркова, в Ленинграде, она пригласила туда Юшенкова (тоже покойный теперь уже), который получил то ли пулю, то ли яд, я уже не помню. Он сидел, развалившись в одном из обожжённых кресел, и вальяжно рассказывал о своей победе. Это было невыносимо. И мы решили приехать в Москву и выпустить свою газету. У нас не было ещё регистрационного удостоверения. Я нашёл среди своих друзей-(писателей) какое-то регистрационное заявление какой-то газеты, которая может быть никогда не выходила, она называлась «Время и мы» или «Мы и время». Мы поехали в Белоруссию, чтобы там, в Белоруссии, выпустить эту газету. Мы наскребли деньги, мы отправили наших эмиссаров. Я сам поехал туда, наши друзья и братья белорусы отпечатали первый номер вот этой газеты. Она ещё, повторяю, не называлась «Завтра», она называлась странным именем «Время и мы». Но это была ласточка нашего «Завтра». Что мы там сделали? Мы разместили на развороте снимки восстания. Мы предъявили вот эти улики нашим палачам. Мы показали расстрелянных людей.
Мы показали сожжённую баррикаду. Мы показали знаменосца, который упал под пулю, он лежал на асфальте, накрытый знаменем с серпом и молотом. Показали гору трупов в Останкино. Мы показали лица карателей. Это был целый огромный военный боевой репортаж, это была хроника восстания. И мы её напечатали, и наши сотрудники понесли её в переходы в метро. Для того, чтобы эту газету узнали и ассоциировали с газетой «День», крупными буквами на первой полосе набрал мою фамилию – Проханов, там было «Время и мы» мелко и большими рублеными чёрными литерами - «Проханов». Эту газету разобрали в момент. Они требовали продолжения, допечатки тиража. Это был прорыв, это было продолжение нашего восстания. Мы сломали эту блокаду информационную. Мы ворвались в это царство, где господствовали электронные либеральные СМИ. Нас это страшно вдохновило, и мы напечатали ещё одну газету, отправляясь в Смоленск, в такую же нелегальную газету. За это время мы зарегистрировали газету «Завтра». Газету «Завтра» отказывались печатать, они понимали, чем всё это пахнет. Они смотрели материалы, хотя она была вполне легальная, но типографии, получив директиву Центра, отказывались печатать нашу газету. Эти красные типографские директора в ужасе убегали, изгоняли нас и отказывались принимать в печать наш номер. Тогда Олег Семёнович Шенин, царство ему небесное, гкчепист, наш друг, договорился со своими коллегами, со своим друзьями в городе Красноярске в Восточной Сибири.
Туда ещё, видимо, не докатилась волна паники, террора и депрессии, и они согласились отпечатать нашу газету. Мы полетели с моим заместителем в Красноярск, там наши друзья, два замечательных человека Олег Пащенко, который возглавляет сейчас красноярскую газету и Юрчик, переводчик, который сейчас является членом фракции КПРФ, а тогда возглавлял нарком партии в Красноярске, они свели нас в типографию к своему знакомому. И тот очень осторожно, корчась, неохотно, всего страшась, опубликовал, напечатал наш номер газеты. И эту газету, первый номер газеты «Завтра», мы везли из Восточной Сибири. Она проходила путём наших землепроходцев, путём, не знаю, дивизии сибирской, которые торопились к Москве в 1941 году. Она приехала в Москву через несколько дней в почтовом вагоне. Мы встречали её ночью на Ярославском вокзале, ожидая подвоха, ожидая засад, видя в каждом проходящем мимо носильщике соглядая службы безопасности. Разгружали эти вагоны, тащили их на себе, эти тюки, пытались поскорее укрыть их в коридорах нашей редакции. И вот на следующий день вышел первый номер газеты «Завтра». Мы получили огромную по тем временам кучу денег, которая позволила нам резко увеличить тираж, и таким образом стала выходить наша газета.
Ю.БУДКИН: Первая газета выходила тоже не маленьким тиражом?
А.ПРОХАНОВ: Я уже не помню. Газета «День»?
Ю.БУДКИН: Нет, газета «Завтра», первый номер я имел в виду. Он же тоже немаленьким тиражом выходил?
А.ПРОХАНОВ: Газета «День» выходила тиражом около 300 тысяч экземпляров, но после этих танковых ударов, конечно, тираж резко упал. Мы вынуждены были потом восстанавливать этот тираж постепенно. Во-первых, конечно, не было сети распространения, не было достаточно средств, чтобы создавать массовый тираж, масса было трудностей. Главная задача в ту пору для нас была одна. Во-первых, мы хотели увековечить или написать что ли своими красками икону восстания, икону 1993 года, чтобы этот расстрел не ушёл в туну, чтобы он не был замылен, чтобы о нём не забыли. Мы хотели из этого сделать символ, мистический символ кровавого жертвоприношения, который патриотическая оппозиция принесла на алтарь русского государства. И мы всячески создавали эту икону. И то, что теперь эта икона существует, и каждый раз 4 октября по Москве идёт шествие, несут эти портреты убитых баррикадников, произносятся митинги, выносятся хоругви, выносятся знамёна, в этом есть отчасти и наша заслуга. И в Москве те, кто это знает, недалеко от Дома советов есть удивительный островок поминовения. В том месте, на этом островке существуют сразу три памятника.
Там стоит древо, высокое древо, я его называю языческим древом, дерево-берегиня, где обычно развешиваются разные ленты, транспаранты, флаги, украшают эту берегиню вот такими языческими символами вот этого поклонения, культа. Тут же, рядом с этим деревом стоит крест православный, очень эффектный, стильный, мистический крест, на котором горит негасимая лампада. И чуть поодаль, шагах в десяти, стоит маленький памятник-баррикада, то есть это символ такого красного баррикадного сопротивления, там та же колючая проволока, там бруно, которое досталось нам из того оцепления, окружало Дом советов. Там остатки баррикад, которые перенесли туда строители и вмуровали в бетон. Это маленькая миниатюрная баррикада. Вот эти три символа там существуют. Вторая задача, очень важная была задача – сломить депрессию, потому что, повторяю, это был разгром и поражение народно-патриотического движения. Все лидеры были в тюрьмах. Народ был в отчаянии. У кого-то был скептицизм, царила истерика, паника, разочарование, разброд. Искали виновных во всём этом. И мы своими публикациями старались опять выстроить ряды, старались внушить людям идею отпора, идею будущей победы, не давать им падать духом. И мы создавали вот такую атмосферу, атмосферу бесстрашия, атмосферу будущего возмездия, атмосферу сражения до конца, до последнего.
Кстати, в то время либералы придумали для нас очень характерный как бы лейбл, нас называли «красно-коричневыми», значит, что Доме советов были красные (коммунисты) и коричневые (фашисты). И этот как бы ярлык был довольно страшным, он подразумевал, что мы – это ненавистные коммунисты, повинные в 70-летней трагедии, и мы – фашисты, по существу мы - гитлеровцы, которые были виновны в начале войны во всех бедах, которые обрушились на нас, русский народ. Мы сумели переосмыслить, мы сумели превратить его из клейма, из бранного, из пятна позора и смерти, мы сумели превратить его в образ сопротивления. Мы гордились: да, мы – красно-коричневые. Кстати, иконы и целая эстетика русских икон, она красно-коричневая, эти иконы багряно-смуглые. Мы красные, потому что мы пробили кровь, и она продолжает бушевать в наших венах. И мы коричневые, потому что это цвет запёкшейся пролитой крови. Так мы начинали свой старт. В ту пору, повторяю, мы были весьма одиноки. Некоторое время были просто одиноки, потому, что 20 дней все патриотические газеты, такие как «Советская Россия» или «Русский вестник», их было немного, они были закрыты. Шёл комендантский час, запрет на публикации. Мы даже не пытались восстановить газету «День», потому что мы знали, что «Дню» не бывать, его никогда не пустят опять на арену. Это была самая ненавистная для либералов газета, это была газета восстания. Поэтому мы оставили эту марку в стороне и стали выпускать «Завтра», как такой отросток. Такая ветвь, которая расцвела из срубленного древа газеты «День». Мы вели информационные войны. Вот тогда была пора… Говорят свобода слова, что пресса обязана нести правду, это источник информации.
Я всегда смотрю на это с иронией, с отвращением. Никакой свободной прессы нет ни тогда, ни теперь. Никакой свободной информации нет ни теперь, не было и тогда. Были информационные войны, были войны на уничтожение, на деформацию. И мы вели эти войны. Мы завели целую рубрику «электронная Хазария», имея в виду вот эти два крупнейших телеканала, ОРТ, которым владел Березовский тогда, и НТВ, которым руководил Гусинский. Мы их интерпретировали как нашествие, как новый когнат, который возник в Москве, и давали ему свой отпор. Надо сказать, что это была пора очень сильного, резкого всплеска антисемитизма в России. По сравнению с сегодняшним уровнем антисемитизма тот превышал, наверное, в трижды или четырежды те нормы, те нормы радиоактивности. Потому что наши советские евреи, которые захватили по существу всю собственность советскую, они не стеснялись гордиться этим. Появилась статья одного из олигархов крупных, где он говорил: да, мы (евреи) владеем примерно 60 процентами финансов российского рынка и около 60 процентов всей собственности. Такие публикации ошеломляли, они вызвали ненависть. И даже один публицист, такой замечательный, уже иммигрировавший в Америку, такой еврейский публицист, талантливый очень Тополь, он написал ответную статью. Он говорил: что вы делаете, безумцы? Вы натравливаете на нас русский народ. Вы делаете нас заложниками своего безумства, своей алчности, своей бессмысленной гордыни. И мы вели вот эту информационную войну с этой «электронной Хазарией». Был интересный момент, за который мне потом пришлось расплачиваться.
Ю.БУДКИН: Артур пишет: «Завтра же пойду подписываться на газету. Паровозная сила вашего художественного слова должна быть подписана хоть какими-то скромными средствами, поэтому пойду подписываться. Огромное спасибо. Ваши слова завораживают, даже несмотря на тотальный вымысел, плод вашей не состоявшейся революционности».
А.ПРОХАНОВ: Вот как. Конечно, поскольку я пораженец, я по существу человек провала, человек катастрофы, ничтожество, которое может только одно делать – говорить, брехать языком, Артур всё равно пойдёт подписываться на мою газету. Ну, Артур, вы получите огромное удовольствие от того, что будете читать авангардную русскую, имперскую, патриотическую газету.
Ю.БУДКИН: И об этой газете мы продолжим говорить сразу после рекламы.
Ю.БУДКИН: И сегодня в программе история газеты «Завтра». Как бы это ни звучало, «Сегодня», «Завтра». Александр Проханов. Продолжаем.
А.ПРОХАНОВ: Сегодня, завтра – всегда, газета всегда. Шла чеченская, первая чеченская страшная война, кровавая, бессовестная, бесчестная по отношению к нашим войнам, нашим солдатам. Их гвоздили в ущельях блестяще вооружённые чеченские террористы, а в спину им били наши предательские кинескопы, наш журналистский корпус, который оплачен был Гусинским и Березовским. Тогда появилась информация о том, что ряд крупнейших российских банков (не называю их), они крутят деньги, «отмывают деньги», которые идут оплачивают вот эти все чеченские, террористические акты, направленные против наших войск. По существу антиконституционная террористическая война, она отчасти оплачивалась деньгами, которые крутились в наших московских, российских банках, мы говорили об этом откровенно. И вот один из олигархов пригласил меня на встречу. Камерная встреча, в закрытой одной респектабельной библиотеке, где в стеклянных шкафах золотились корешки книг, священные писания, классики. И он пригрозил мне, сказал, что если вы не перестанете, мы привлечём вас к суду, а если это не поможет, мы прибегнем к другим, более эффективным средствам. Я посмотрел на него и сказал: ну, я вас услышал, я вас услышал. Мы расстались. На следующий день я написал свою передовицу, которая так и называлась «Еврейский банкир и чеченские гранатомёты», где я рассказывал о вот этих отвратительных банках, спонсирующих чеченские террористические удары.
Шла война, повторяю, и я был ранен на этой войне. Я не был ранен под Аргуном, на пластилиновом поле, о котором рассказывал. Я не был ранен за Сунжей, где мы шли вместе со снайпером и ещё лежали на улицах трупы и шла стрельба в Старопромысловском районе. Я был ранен в Москве, у подъезда моего дома. Возвращаясь домой, подойдя к своему подъезду, я подвергся нападению, удару, мимо меня пробежал человек и ударил меня кастетом в затылок. Я вовремя просто услышал, что хрустит под ногами земля, повернулся и удар не пришёлся в этот стык черепа и позвоночника, он прошёл косяком, но всё равно я был выбит. Я три дня лежал больной, получил сотрясение мозга. Это была плата за эту передовую. Второй раз, буквально через три недели, нападение повторилось. Я до сих пор рассматривают их с гордостью, это была плата, это была рана, это было участие в этой первой чеченской войне. Я участвовал в ней, но не под Аргуном, не под Ведено, а в московской подворотне на улице Тверская, на Пушкинской площади, где я тогда жил. Конечно, вот этот пожар Дома советов в Москве, эта вакханалия насилия, это попрание тех либеральных мечтаний, тезисов, они были ужасны не только для нас, патриотов, они сокрушили очень многих либералов. Например, известны такие имена, как Синявский, который отсидел в советских лагерях, иммигрировал за границу, писал антисоветские за границей тексты. Был очень таким абсолютно тотальным диссидентом, антисоветчиком, ну, что ли эмблемой либерализма. Был Владимир Максимов, который издавал журнал «Континент». Это вторая очень весомая фигура. Он тоже покинул СССР, издавал журнал антисоветский, либеральный, ну, не либеральный, пожалуй, он был антисоветским журналом, тогда его можно было счесть, если антисоветское, то и либеральное, хотя он был более фундаменталистский, чем работы Синявского.
И вот эти два человека приехали в Москву, пришли в мою красно-коричневую, то есть коммуна-фашистскую газету, принесли свои материалы, которые с отвращением говорили о расстреле парламента. Для меня это была победа. По существу, кумиры либерального мира, отвернулись от всей этой мерзкой окровавленной пакости и принесли в мою газету, антилиберальную, которая пела сопротивление, которая сражалась вот с этой ордой, расстрелявший русский парламент, они принесли мне публикации. Повторяю, это был с их стороны огромный подвиг, но это был и триумф нашей газеты. Многое изменилось с приходом Владимира Владимировича Путина во власть. Взрывы домов, отставка Ельцина, эта ночь, где он бурчал что-то про прощение, открывал кабинет и отдавал вход и дорогу новому лидеру, мало кому известному, очень тихому, вкрадчивому лидеру, который произвёл такой переворот по существу в политической власти в России. У меня была встреча с Путиным, я однажды всего с ним встречался. Почти сразу после его приезда в Кремль, мы встречались там небольшой группой журналистов с ним. Я имел возможность его рассмотреть. У него интересная очень речь. Он, как обычно, опоздал на неё, зная, что это его такая манера, видимо, множество всяких дел, рассеянность может быть, а может быть это есть некий приём, который заставлял ожидающих его находиться в напряжении. И вот он появился, разговаривал с нами. Много очень интересных ответов давал на наши вопросы. Просто я не в праве даже говорить, они были так откровенны и так важны, что я не хочу их озвучивать. Но он на меня произвёл какое-то странное впечатление. Он был очень тих, вкрадчив, тушевался. В нём не было ничего вальяжного, ничего величественного. Он производил ощущение шелестящей травы, у которой, тем не менее, у самых корней проложен мощный электрический кабель. Если кто-нибудь, скажем, поддаст и искусится на этот шелест, на это зелёное колыхание нежной массы, сунет туда руку, он получит, видимо, удар страшной силы.
И многие, кстати, из олигархов потом получили это, страшный удар. Недаром в своём романе «Господин Гексоген» я его завершаю так, что президент России после взрывов, перипетии, он находится в самолёте, довольно красивом, по-моему, просит у лётчиков позволения пойти в кабину. Лётчики уступают ему, говорят, что хорошо, ничего не трогайте, мы летим на автопилоте. Он входит туда, лётчики стоят в салоне, разговаривают. Его нет 15 минут, 30. Что? Как он? Они входят в кабину и там его нет. И только за окном, за блистерами тихонько промелькнула радуга, в которую превратился наш президент. То есть он и человек, и не человек, он и воздух, он и преломление света, вот так я трактовал. Но это преломление света, повторяю, оно произвело мощнейший переворот. Переворот такого рода, были изгнаны из политики наиболее одиозные либералы. Было уничтожено ОРТ Березовского. Был разгромлен НТВ Гусинского. Он, оба и ещё близкие к нему люди были вынуждены уехать в иммиграцию. Другие олигархи присмирели, они уже в открытую не претендовали на власть или, вернее, видимо признали Путина своим главным камергером и сказали, что власть принадлежит ему, а мы будем как бы ему служить и будем его верноподданными. И тогда было несколько очень интересных деяний. Путин совершил раскол патриотического движения. Он обратился тогда со своим первым президентским посланием к нации, где базисные представления, экономика были абсолютно наилиберальные. Они были рыночные. Они были радикальные. Они были теми постулатами, которые, с нашей точки зрения, несли смерть нашей цивилизации. Действительно мы видим, что наша цивилизация погибла, она лишилась космоса, она лишилась промышленности и здесь царит другой, чудовищный неолиберальный рынок. Но стройка была патриотическая, государственная, формулы были патриотическими, и это искусило многих патриотов, особенно тех, кто тяготел к монархии, к белой империи. И вот этот единый фронт, который существовал в Доме советов и который создавал газета «День», он распался. И поэтому мне кажется, блестящая операция Путина по расколу патриотического движения, она состоялась. Она привела к очень тяжёлым, длящимся на протяжении может быть 8 лет, последствиям.
Ю.БУДКИН: «Солдат империи» Александр Проханов на «Русской службе новостей».
Ю.БУДКИН: Сегодня Александр Проханов представляет историю газеты «Завтра». Владимир спрашивает вас: «По какой причине ваша газета не стала столь популярной, как, например, «Московский комсомолец»? Нерадивый народ или нерадивые авторы?»
А.ПРОХАНОВ: А для того, чтобы газета распространялась, мало печатать миллионные тиражи. Она должна проникнуть в коммуникации распространения. Эти трубы, по которым движется нефть или вода, или газ, они ограничены в сечении. Если кому-то захочется их перекрыть, их перекрывают. Наша газета постоянно подвергалась и подвергается в этом смысле остракизму. Мы присутствуем в 230 городах России, вплоть до Магадана, но число экземпляров, которое принимает отделение «Союзпечати», оно ограничено – 10 штук, 5, 7, не больше, хотя спрос в этих местах на газету огромный. Поэтому те, кто хочет читать нашу газету, должны просто подписаться. Подписка здесь не ограниченная, ради бога. Итак, я продолжаю. Меня трудно назвать либералом. Наверное, я просто лютый антилиберал, я носитель имперской, централистской идеологии, сталинист или неосталинист. Моя дружба с Альбертом Макашовым известна всему миру. Я почитаю этого «красного» генерала, как высший образец доблести, такой силы, красоты, мужества.
Кстати, когда вышли из заточения вот эти узники 1993 года, мы устроили потрясающий триумфальный вечер на одной, по-моему, измайловской площадке. Их чествовали, зал рукоплескал, забрасывал их цветами. В моём архиве до сих пор хранится маленький листок, который из тюрьмы прислал мне Альберт Михайлович Макашов, где он своим почерком и своей военной манерой расставляет бронетранспортёры, как они стояли около Останкино и как били пулемётные очереди по толпе. Я дорожу этим листком с той поры. Но вот я, будучи антилибералом, я, работая в газете «Завтра», предпринял три очень рисковых акта. Я пошёл на них сознательно, понимая, что они вызовут бурю всяких толков, разнотолков. Я трижды взаимодействовал с тремя самыми по существу ненавистными патриотами-олигархами. Я полетел в Лондон к Березовскому. Кстати, мои романы, которые я написал, «Чеченский блюз», «Идущие в ночи» и «Гексоген», там везде проходит персонаж, очень похожий на Березовского, он прототип. Но его нельзя, понимаете, романист не может пройти мимо этой колоритной фигуры. Она эмблематична для 90-х годов, вокруг неё вертятся вихри событий, он сам создаёт эти вихри. Он очень что ли привлекателен для художника. Конечно, все эти образы, они были отрицательные, но мне очень хотелось посмотреть на моего прототипа. Я полетел к нему в Лондон, чтобы взять у него интервью. Я был у него под Лондоном, такой трёхэтажный замок, сделанный под старинный английский замок.
С его веранды открывается потрясающей красоты вид на гигантский газон зелёный и уходит куда-то в бесконечность. Вокруг этого газона пруды, озёра, там взлетают казарки, перебегают лани. Вот такая абсолютно средневековая красота, как будто я находился в замке короля Артура. Мы сидели на этой веранде и провели интервью. Оно было очень интересное, это интервью. Я задавал ему нелицеприятные вопросы и Борис Абрамович был очень откровенен со мной. Он рассказал, что он православный, что он крестился, что он несёт комплекс вины перед Россией. Он чувствует свою вину перед родиной, что он кается. Это было интервью ошеломляющее. Но, конечно, его не простили, мне не простили. Во-первых, власти, которые тогда гонялись за Березовским. Мне не простили его патриоты, которые сказали, что я продался Березовскому. И мне не простили это либералы, потому что я у них выхватывал Березовского и вместо того, чтобы демонизировать его, представлять его таким чудовищем с окровавленной пастью, я сказал, что это человек с комплексами, что он сомневающийся, что он виртуоз. Он, конечно, виртуоз.. Он виртуоз поведения. Он виртуоз политики. Он комбинаторик потрясающий. Когда он носился, я помню, с идеей создать новую партию, шли ближайшие выборы, парламентские или коммунистические, он хотел создать партию, которая бы отняла власть у путинских партий, у путинских сил. Тогда он создавал какую-то либеральную партию, где погиб Юшенков, ещё много было у него всяких вариаций. Но он меня тогда поразил своей идеей. Есть такая идея – я хочу создать партию Сталина. Он тогда чувствовал возрастающий интерес к Сталину.
Это теперь у нас 58 процентов сталинистов, тогда их было меньше, но он чувствовал этот сталинский подъём. «Ты знаешь, я хочу создать эту партию, я хочу во всех 80 регионах России найти людей, которые согласились бы принять фамилию Сталин, отказаться от своей и принять фамилию Сталина, они бы стали ядрами, ячейками новой партии. И мне показалось очень оригинально, остроумно и забавно. Ну, какая-нибудь Маша Сталин была бы где-нибудь в Красноярске или, не знаю, Абрам Сталин был бы где-нибудь в Санкт-Петербурге, но их бы было 80 и эти Сталины (80 Сталинов) на самом деле они, как полагал он, создадут эту новую партию. Ещё он был монархистом одновременно с этим. Он считал, что будущее России за монархом. Но монархов не удастся вычерпать из этих вот одряхлевших и увядших романовских отпрысков. Он считал, что наследник должен быть выбран с генетическими экспертизами, что он должен быть абсолютно здоров, абсолютно чист и он должен быть окружён лучшими элитариями сегодняшней русской культуры. Он должен воспитываться не офицерами, не в казармах, он должен воспитываться художниками, писателями, философами. И что его миссия – это распространение русского языка. Он не верил в сохранение целостности России, он предрекал её распад, он верил в целостность русского мира, русского языка и культуры. И когда мы с ним прогуливались тогда по бульварам лондонским, в это время мимо нас за деревьями промчался кортеж Путина, который приехал тогда в Лондон с визитом. Это было так странно, два ненавидящих друг друга человека, они по существу почти встретились друг с другом на улицах Лондона. Второй мой контакт, не менее ошеломляющий и вредный для меня, но полезный для газеты, это был контакт с Ходорковским. Я участвовал в освоении сибирской нефти, я помню этот вал людей, советская экспансия, эти топи непролазные, эти балки, которые ставились враскоряку и там, и здесь. Эта первая нефть. Эта экспансия. Эти гибнущие машины, которые раздирали ледники. Это был такой вал, это был штурм планеты.
Я помню это. И потом эта нефть попала в руки в том числе и Ходорковского. Мне хотелось посмотреть, что же там такое осталось от советской нефти. Я попросил позволения у него (ну, через посредников), побывать в его империи. Я думал, что я получу отказ, потому что я вначале лютый антиолигарх, и он был вправе отказать мне, думая, что я принесу оттуда дурные вести о нём. Я увидел поразительные города, которые мне чем-то напоминали вот эти советские старые, второпях построенные поселения. Это были спланированные города, там были градообразующие здания. Там было много каких-то кристаллических строений. Это было поселение, близкое к Полярному кругу, но блестяще обустроенное. Там были церкви. Он сохранил фрагменты советской нефтяной цивилизации. Конечно, он воспользовался этой цивилизацией в своих целях. Вся прибыль шла не на развитие школ наших, не на построение дорог, не на создание наших космических аппаратов и систем, она шла в его карман, а потом она уходила в другую заморскую цивилизацию. Но когда он, уже оказавшись в тюрьме, написал свою работу «Левый поворот», где он по существу (как и Березовский), он как бы каялся в своей этой олигархической деятельности, сказал, что задача власти – это обернуться к народу и создать реально социальное государство, совершить левый поворот, уходя от олигархизма, мне показалось очень интересным. Я послал ему в тюрьму свои вопросы, и он дал мне свои ответы. Это был второй мой реверанс олигархам, за что, конечно, я получил сполна от своих мнительных и резко агрессивных радикальных друзей. Но политика газеты – это не политика улицы, толпы. Создав два вот этих направления, я резко расширил круг своих читателей и получил стратегический манёвр, который вывел газету и меня самого из маргинального, закупоренного состояния.
Ю.БУДКИН: Александр Проханов в программе «Солдат империи». Это «Русская служба новостей». Мы продолжаем. Когда вы говорите о том, что вы взяли интервью у Ходорковского, вы взяли интервью у Березовского, это привлекло новых читателей. Это действительно так? И они изменились как-то сами по себе или, их стало больше просто?
А.ПРОХАНОВ: Их стало больше. Просто газета получила новое направление, понимаете, она получила новое крыло. Мы стали говорить новым языком. У нас появилась возможность разговаривать об этих явлениях, описывать эти явления не языком радикально-красно-коричневой прессы, которая во многом амортизировалась. Но после этих двух интервью была ещё более ошеломляющая встреча - это встреча с Чубайсом. Чубайс, которого мы демонизировали и по-прежнему мы отдаём ему должное за всё, что он сделал с Россией, за приватизацию, за залоговые аукционы, за разгром нашего военно-промышленного комплекса, в котором он участвовал, за приватизацию РАО ЕЭС, которое по существу превратило этот огромный советский моноорганизм в труху, перестающую выдавать электроэнергию. Я сделал интервью с ним. Я слышал, что подходит конец строительства Бурейской ГЭС. Я любил эти стройки советские. Я – технократ, мне нравилось созидание. Мне нравились вот эти огромные советские проекты, когда среди природы, среди мерзлоты возникали заводы, рудники, города, потрясающие плотины. Я опять через посредников попросил позволения побывать на Бурейской ГЭС и опять получил одобрение. Как-то странно, в своё время Грачёв, которого мы демонизировали и придумали для него кличку Паша Мерседес, который расстрелял Дом советов, и мы обвинили его в расстреле Дома совета, когда началась первая чеченская, я обратился к нему с просьбой отправить меня на фронт. Он отправил меня, зная, что я не оклевещу войска в отличие от многих наших друзей. Я поехал на Бурейскую ГЭС, я увидел там прекрасную станцию, которая сначала ещё при Советах уже как бы умерла и замёрзла, была построена в новое время.
Единственное сооружение, построенное в постсоветское время, она была хороша, она была красива, она была наполнена мощными механизмами новой волны. Эти турбины, эти огромные лопасти, которые изготавливались на наших заводах. Конечно, в это время Китай построил 60 таких электростанций, и я отдавал себе в этом отчёт. Я любовался ею. Я радовался, думал, что это добрая благая весть. И эта статья вызвала тоже такой как бы резонанс в этой чубайсовской среде. Потом совершилось покушение на Чубайса, очень загадочное, непонятное до сих пор. За это покушение был арестован Владимир Васильевич Квачков. Мы сделали в тюрьме блестящее интервью, где он изложил все свои националистические представления. Такой радикальный национализм, он говорил о ватаге антинациональной, которая жрёт родину. Он призывал к сопротивлению восстания. После этого меня раз 50 таскали в прокуратуру и там целый ломоть жизни я оставил в прокуратуре по уголовному делу, которое они завели на моё интервью с Квачковым. Я беседовал с Чубайсом. И опять, он рисковал многим и действительно, потому что за его спиной после этой беседы с красно-коричневым, с фашистом начались взрывы негодования, скандалили, от него отворачивались друзья. И у меня за спиной – как ты пошёл на встречу? Хотя интервью было очень интересное. И я в интервью сказал, что Анатолий Борисович, вы разговариваете сейчас с человеком, который абсолютно на 100 процентов разделяет взгляды Квачкова. Вот всё, что я слышу от вас, всё, что я говорю, о чём вас спрашиваю, всё это отдам, конечно, газете, но исходите из того, что я и Квачков – это почти одно лицо.
И это уцелело в интервью, и он дал это интервью. Да очень интересные три контакта, потому что, конечно же, писатель, я здесь может даже не как журналист, а как писатель, мне хотелось посмотреть на своих прототипов и я многое для себя, как художник, увидел и понял. Но, повторяю, видит бог, я получил огромное количество оплеух вот за эти рискованные мероприятия. Причём на наших мнительных патриотов не действовало даже то, что я являюсь долгие годы другом Халеда Машааля. Я много раз ездил к нему. Я симпатизирую этому радикальному палестинскому движению. Я воспеваю сектор Газа. Моя газета постоянно отражает уничтожающие нападки Израиля, палестинцев. Почему называют антисемитом? Потому что я поддерживаю арабское движение сопротивления Израиля. Но даже это, моя дружба с Халедом, мои поездки в Бейрут к «Хезболле», они всё равно не извиняли мою встречу с Чубайсом. Вот так устроено наше общество, наш социум.
Ю.БУДКИН: Александр Андреевич, вы же говорите о том, что этим интервью вы увеличили аудиторию своей газеты, изменили её качество, но ведь старые читатели наверняка тоже вас обвиняли в том, что вы встречаетесь с Березовским, Гусинским, разговариваете с Чубайсом и, возможно, перестали вас читать?
А.ПРОХАНОВ: Вы знаете, они не могли перестать меня читать, потому что у них нет других газет. Очень часто мне говорят, я выступаю на «Эхо Москвы»: зачем ты выступаешь? Или по телевидению: зачем ты тратишь себя? Не выступай, ты рвёшь свое сердце. Но ведь они слушают всё. Они пропускают сквозь своё сознание всю эту информацию. Поэтому я не боялся. А знал, что я получу такие вот тычки. Я тычки, кстати, получал и от властей за эти встречи, они были не угодны власти, особенно встреча с Березовским и контакт с Ходорковским. Но, повторяю, это раздвинуло как бы эти шлюзы, я вышел на оперативный простор, в тыл к моим противникам.
Ю.БУДКИН: Александр Проханов, «солдат империи» сегодня о газете «Завтра».
Ю.БУДКИН: Сегодня рассказ о газете «Завтра». Александр Андреевич, на SMS-портал (+7-925-101-107-0) пришло сообщение. Вас просят немного поговорить о ваших коллегах.
А.ПРОХАНОВ: Да, конечно. Я просто о каждом из них мог бы сагу написать. Нас очень немного, творческих сотрудников десятка не наберётся. Это люди проверенные, они прошли через всё, через бойни, через насилие, через страхи, через суды. Это всё люди абсолютного творчества. И мы живём, как семья, у нас нет субординации, у нас нет таких вот разносов, мы не отделены друг от друга барьерами. Я не являюсь типичным главным редактором, они не являются типичными журналистами. Я уже говорил, газета «День», то мы – ватага, то мы – артель, то мы – батальон, то мы – группа монахов и наша газета трансформируется в зависимости от обстоятельств, то мы молимся, то мы водку пьём, то мы сражаемся на баррикадах. Как мой заместитель Влад Шурыгин, получив под Домом Советов газовую гранату, которая, славу богу не разорвалась, иначе бы его разнесло в пух и прах. Это всё, повторяю, подвижники, это подвижники нашего русского национального патриотического сопротивления. Кстати, о патриотическом движении. Оно, это движение, переживало и переживает очень интересную фазу. Оно зародилось ещё в советское время. Там в советское время были такие корифеи русского патриотизма, такие как, не знаю, Кожанов Вадим или Симанов, или Палиевский, или Солоухин, или Куняев, или Распутин, Бондарев, Викулов. Там была когорта очень мощных людей, Проскурин, тот же Иванов.
Это были люди абсолютно русского склада, но во многом советизированы, они связывали свой патриотизм как бы с советским строем. Это были такие как бы красные патриоты. И они пытались трансформировать во многом, ну, что ли отяжелевшее бездуховное советское общество, направив его в русло красного русского патриотизма. Когда произошёл 1991 год, они все как бы перепорхнули через эту страшную черту и оказались в этой либеральном вакууме. Это были незабываемые вечера газеты «Завтра», когда весь этот патриотический бомонд был на наших вечерах. Читали стихи, дивные стихи Юрий Кузнецов читал. Там читали божественные стихи Тряпкина. Татьяна Глушкова. Там выступал Шафаревич, там выступали все представители русского патриотического движения. А потом это всё стало угасать. Была надежда на КПРФ, которая могла бы стать что ли центром, ядром и своей гравитацией затянуть весь патриотический мир к себе и стать по существу аккумулятором этих энергий. Этого не произошло. КПРФ не справилась с этой задачей, наоборот, потеряла атмосферу. Она – такая планета, которая теряла и продолжает терять свою животворную атмосферу. И это патриотическое движение той советской волны, оно утихло. Многие умерли. Многие состарились и замолчали. Многих постигло уныние и ощущение безнадёжности. Поэтому может быть последние 5 лет в нашем патриотическом движении исчезло вот это величие, этот цвет, этот пафос, этот порыв, эта широта представлений о родине.
А всё это сменилось другими, более мелкими радикальными движениями. То какие-то марши, не знаю, против незаконной миграции, то скинхеды, то ещё-то что. РНЕ, которая заявляла себя как сильная патриотическая организация. Нет мозга, нет интеллектуального центра. Вот эти великие люди, мастодонты, они исчезли. А сейчас начинается новый процесс, и газета «Завтра» в нём участвует. Мы опять создаём (в который уж раз, какими усилиями) новый патриотический субъект, как говорят политологи, то есть коллективный субъект, я называю его имперским субъектом. Мы опять стали выстраивать синтез носителей красного империализма, красной советской империи и носителей белого, монархического, православного империализма. И эти две темы, которые, повторяю, они были удачно соединены нами в самом начале 90-х годов, 1993 года, а потом Путин разбил их, рассёк этот монолит, он опять стал сейчас синтезироваться. Опять мы находим общего, создаём этот субъект. И центральной фигурой, которая примиряет это странное может быть имперское образование, является фигура Сталина. Наша газета уже больше года разрабатывает проблему неосталинизма или так называемого мистического сталинизма. Сталин и сталинизм как некое огромное такое явление в русско-исторической жизни, вокруг которого аккумулировались многие фрагменты всей исторической русской линии – с одной стороны. А потом из этого центра вышел и продолжает развиваться протуберанец русского будущего. И недавно такой курьёз, в моей оппозиционной газете и меня, вашего покорного слуги, который считается красно-коричневым и может быть оппозиционером, меня наградили премией «Власть 4». Премия, исходящая из респектабельных кругов, близких к партии власти, близких к тем людям. Для меня это было абсолютно неожиданно. Когда меня пригласили на вручение этой премии, а призом не был конверт с деньгами, а был очень красивый кусок гранита с каким-то серебряным кольцом. Они мне стали вручать этот кусок, я показал его залу, сказал, что отличный кусина-гранит, что я надеюсь, вы, зная мои мировоззрения, не откололи его от мавзолея. А поскольку моя газета вот уже год занимается проблемой мистического сталинизма, премию, которую вы мне присудили, я с полным правом считаю Сталинской премией. Это вызвало такую иронию и восторг зала. Поэтому сегодняшняя газета «Завтра» - это газета идеологического синтеза. Нам удалось собрать команду, примерно 20, а может быть больше таких высоколобых, русских людей разного патриотического направления, которые формируют вот этот имперский субъект, в отличие от всей диссоциации сегодняшней политической жизни. И только такой имперский субъект, оснащённый не карнавальной, не мнимой, не блефовой идеей развития, сможет создать альтернативу сегодняшней гибнущей несчастной России. Не политические движения, ни партии, потому что партии без головы – это огромные ящуры с крохотным мозгом, которого будут жрать теплокровные хищники. Вот мы этим занимаемся. И покуда хватит у нас сил, мы будем над этим работать.
Ю.БУДКИН: И всё-таки Андрей (35-летний наш слушатель пишет): «После Ходорковского перестал вашу газету читать, а вот все предыдущие номера храню до сих пор. Жаль».
А.ПРОХАНОВ: Я надеюсь, что после сегодняшнего выступления вы перестанете слушать «Русскую службу новостей», и правильно сделаете, Андрей.
Ю.БУДКИН: Владимир пишет: «Вы считаете, что ваша газета сегодня востребована?»
А.ПРОХАНОВ: Думаю, что это единственная идеологическая газета. Все газеты информационные. Вы можете заглянуть в любую газету и найдёте там массу новостей о том, какой министр какую-то секретаршу, не знаю, потянул в кабинет, как шельмует, не знаю, какой-нибудь милиционер и так далее. Это единственная идеологическая газета, которая работает над идеологией сегодняшней и завтрашней России.
Ю.БУДКИН: Ещё один наш слушатель, который не подписался, спрашивает вас: «Есть ли электронная газета? Я бы с радостью вступил в какую-нибудь партию, если следовать пути разумного развития государства».
А.ПРОХАНОВ: Сейчас вступать в партию бессмысленно, потому что все партии (существующие), они безголовые, я же сказал. Есть партия газеты «Завтра», подписывайтесь на эту газету и это будет вклад в патриотическое движение. Это немалый вклад. Потому что вступить в партию и ходить на митинги, маршировать – это глупость сейчас. Нужно концептуальное представление будущей России в этом сложном, грозном и чудовищном мире. Это может сделать только реально созданный патриотический субъект, то есть группа интеллектуалов и газета, которая объединяет их.
Ю.БУДКИН: Наш слушатель написал: «Александр Андреевич, я читал ваше интервью с олигархами, главным образом между строк, и мне стало более понятно, где их жало и в каком яйце хранится игла смерти. Благодарю за жизнеутверждающую работу», - пишет В.В.
А.ПРОХАНОВ: Спасибо.
Ю.БУДКИН: Александр Проханов, «солдат империи» на «Русской службе новостей».