Ю.БУДКИН: Александр Проханов уже в студии «Русской службы новостей. Добрый вечер, Александр Андреевич.
А.ПРОХАНОВ: Добрый вечер.
Ю.БУДКИН: Казалось бы, в Международный женский день вы будете говорить о женщинах. Но вы ведь будете говорить о бабочках. Я правильно понимаю?
А.ПРОХАНОВ: Бабочки – это же такие очаровательные, такие крылатые бабеночки.
Ю.БУДКИН: Все-таки бабеночки.
А.ПРОХАНОВ: Все-таки женское существо, такое мистическое. Я поздравляю всех своих милых слушательниц. И, действительно, может быть, слишком экстравагантно звучит моя тема. Бабочки. Но бабочки не русских лужаек, а бабочки войны. Те бабочки, которых я ловил во время своих странствий по войнам, по горячим точкам. Бабочки, которых я привозил в качестве трофея, вписанные в блокноты. И бабочки, которые составили мою во многом уникальную коллекцию – несколько тысяч экземпляров. Они украшают мой кабинет. И мне казалось, что в моей жизни, судьбе и творчестве эти бабочки занимают очень большое – не главное – но очень большое и нужное место. Ведь все войны, локальные войны, они проходили не в Заполярье. Они проходили в саваннах, тропиках, бушах, джунглях. Они проходили там, где для бабочек это Эльдорадо. И все эти снаряды, которые летали, пули, взрывы, они пронзали эти стада, толпы этих восхитительных существ, которые не замечали этих грозных явлений войны, погибали под огнем. И продолжали жить своей таинственной от нас всех, мистической жизнью. Вообще, с бабочками в России очень странно. Казалось бы, русский мужик, он всю жизнь прожил на покосах. Выйти на заливные луга во время разнотравья, где все сверкает от цветов, от росы, обилия мотыльков, бабочек. Сидят эти голубянки, эти алые червонцы, перелетают с цветка на цветок восхитительные боярышницы. Этих бабочек нельзя не заметить. И он махал своей косой среди этих божественных существ. И бабочки не нашли отражение в русском фольклоре. Там есть все – там есть медведи, там есть ежи, там есть черви, там есть жуки, там есть бог знает кто, даже, наверное, крокодилы есть. Но там нет бабочек. То есть какая-то фигура умолчания. Что-то было запретное по отношению к бабочкам. И эта тайна до сих пор не разгадана. Также и в русской литературе большой. Скажем, вся русская дворянская литература написана людьми, которые проводили свое время на опушках, в дубравах, на лугах. Они не могли не сталкиваться с этой восхитительной красой русских лесов, русских рощ. Ну, казалось бы, Тургенев, «Записки охотника». Там есть все, тончайшие переливы природы, там полет бекаса, там заря, там вальдшнепы, там кваканье лягушек, плеск рыбы. Но нет бабочек. Впервые бабочки в русской литературе появились при Аксакове. Впервые Аксаков взял на себя труд или смелость описать бабочек. Но он описывал их скорее как коллекционер. Он рассказывал, как их нужно ловить, сохранять, расправлять, как размещать в коробку. Это была прагматическая, научная, естествоиспытательская работа. Вторым художником, который пленился на бабочек, и который бабочек сделал центром своих повествований, во всяком случае, он тиражировал свои восхитительные тексты, свои метафоры, это Набоков. Для него бабочка – это символ высшего эстетизма, высшей женственности, высшей красоты. Он на этих бабочках расписывался в любви своим воображаемым и реальным подругам. А третьим художником, который сделал бабочек персонажем своих романов, это ваш покорный слуга. Это я.
Ю.БУДКИН: А как это с вами случилось?
А.ПРОХАНОВ: Это случилось, не знаю как, это случилось по наитию. Может быть, потому что я сначала был ружейным охотником, а потом запретил себе стрелять в теплокровных и оставил в стороне ружье. А страсть, погоня, они оставались во мне и продолжают оставаться. Это особое свойство человека, который гонится, который устраивает такие гонки за впечатлениями, гонки за событиями, гонки за существами, гонки за самим собой, гонки за бабочками. Потому что погоня и охота на бабочек оказывается не менее увлекательной и не менее, может быть, опасной, чем охота на медведей.
Ю.БУДКИН: Иначе говоря, вы сначала поменяли ружье на сачок, а потом еще и начали писать об этом?
А.ПРОХАНОВ: Естественно. Но сначала я поменял ружье на перо, а перо на сачок. И теперь, когда я смотрю на свой старый сачок, который исхлестан, изорван о шипы, репейники всех континентов, сачок, на котором остались следы пыльцы африканских или латиноамериканских цветов, на котором есть капельки сока и капельки бабочкиных слез, которые они испускают при своей смерти. Я думаю, что это настоящий трофей. Этот сачок для музея Проханова. А началось все с моего давнишнего и, в общем, случайного посещения Музея Африки в предместьях Брюсселях. Такой прекрасный брюссельский музей, ведь бельгийцы, они были колонизаторами. Конго бельгийский и другие колонии. Они знали Африку не понаслышке. В этом музее были собраны маски, чалмы, оперения, этнография конголезцев, зулусов, пигмеев. И среди этих поразительных экспонатов я вдруг нашел коллекцию африканских бабочек. Которая, видимо, была собрана каким-то естествоиспытателем. Бельгийцем, прошедшим по джунглям целые годы странствий и оставившем музею эту коллекцию. Я подошел, помню, к этой коллекции. Я долго, странно, мучительно очень рассматривал. Потому что они были великолепны, они не были похожи на наших лимонниц или наших крапивниц. И среди них, среди этого поразительного многоцветья, я увидел одну бабочку, которая поразила мое воображения. Она была ровного малиново-бархатного цвета, примерно такого, как на юноше работы Рафаэля, такой бархатный, глубокий, глубинно-бархатный. На этой бабочке не было вообще никакого узора. Она своими крыльями напоминала алебарду. Она была такая вся изысканно-острая, отточенная. Я помню, что я стоял перед этой бабочкой и даже пытался нафантазировать. Но еще и писал в свой блокнот. И спустя много лет, когда я оказался в Нигерии, я там работал вместе с нашими нефтяниками, которые через джунгли прокладывали трассы, вели там нефтепроводы. И наши рабочие, в то время как африканцы отдыхали в тени своих бунгало, а наши на жаре рыли траншеи, клали эти трубы и их хватали тепловые удары. Но так уж мы привыкли трудиться. И заставляли на экваторе. И там с сачком я вдруг увидел эту бабочку. Только что прошел дождь. Тяжелый африканский, горячий, шипящий ливень. Все было мокрым. И кусты были мокрыми, и тропинка была скользкой. И бабочка, которая сидела на этих кустах, она отяжелела от дождя. Она была недвижная, она была влажная, она была ленивая, она практически не могла летать. И я принялся еще ловить. Я повел к ней свой сачок. Я был убежден, что я не промахнусь. Все было создано для того, чтобы я ее поймал. Она была неподвижна в полете, она не хотела улетать, рука моя не дрожала. Я вел сачок. И когда я ударил по этой бабочке, я промахнулся. Она взлетела и вяло, медленно, повторяю, отяжеленная дождем, полетела сквозь эти кусты, эти заросли. Я, видимо, стеная и рыдая, кинулся за ней следом с сачком. Продирался сквозь эти заросли, чувствуя, что шипы рвут мои одежды, терзают мое тело. Какие-то обжигающие, больные укусы я чувствовал на ногах. Я поймал ее среди этих кустов. Я все-таки поймал ее, выхватил из этих джунглей африканских. Я положил сачок с трепещущей бабочкой на тропинку, потому что было нестерпимо больно. Я посмотрел на себя: мои штаны были изодраны в клочья о кусты, там кровоточили раны. И по ним ползали черные, страшные муравьи кусачие, которые меня грызли. Я разделся, сбрасывал с себя этих муравьев. И только освободился от последнего, весь в волдырях, умертвил эту бабочку, положил в свою коллекцию. Вот это была охота. Это была настоящая охота с риском, с болью, со страстью, с приключениями. Ведь добыть в Африке бабочку достаточно сложно. Но не менее сложно переправить ее с собой в Москву. Это целая технология. Ты ловишь ее сачком, сквозь трепещущую марлю легкую нащупываешь в этой кисее ее тельце, сжимаешь ей грудку, успокаивая ее и умертвляя. Достаешь из кармана жестяной короб от монпансье, в котором уложены на бумаге такие ватные матрасики, такое ложе. И на это мягкое ложе кладешь эту мертвую бабочку, так, чтобы не потревожить усики, не сломать ее ножки. Кладешь ее туда наряду с уже пойманными. И в таком виде через континенты, самолетами, через таможни привозишь ее в Москву. И она, эта бабочка, лежит у тебя, высохшая, беспомощная, и ждет своего часа. И этот час обычно настает зимой.
Я зимой расправляю пойманных летом бабочек. Представляете себе: Москва, январская ночная черная Москва. Вьюга, где-то за окном на этом водостоке висит громадная сосулька намороженная. В ней отражаются ледяные огни Москвы. А у меня под лампой на расправилке (это такие две дощечки липовые с проемом между ними) я расправляю бабочку. Она до этого полежала у меня под колпаком несколько дней. Она смягчилась, она пропиталась опять влагой, соком, она стала пластичной. Я раздвигаю ее крылья, и из этих крыльев бьют в меня потрясающей красоты лучи. Какие-то голубые, лазоревые, алые. На меня смотрит Африка. И глядя на эту бабочку, я воссоздаю весь свой летний мир, все свои погони, всех людей, с которыми я встречался. Поэтому бабочка для меня, она является не просто энтомологической добычей, не просто произведением божественного искусства. Она для меня слайд, на котором я запечатлел картины своих скитаний. У этого слайда есть своя звуковая дорожка, свой саундтрек, где звучат голоса, звучат песнопения, звучат выстрелы, звучат проклятия, звучат стенания. И эти бабочки у меня – это дневник моей жизни, дневник моих переживаний. И глядя на эту поразительной красоты богиню, на это божество, я опять проживаю заново, второй раз жизнь. Третий раз я проживаю уже в романах. Это есть форма продления жизни. Это есть стремление к бессмертию. Сколько было эпизодов, сколько было поразительных эпизодов. Я помню, после поездки в Никарагуа в горы, в маленькое селение, пограничное с Гондурасом – Сан-Педро-дель-Норте, я рассказывал об этом. Там шли бои, контрас нарушали границу и где были жесточайшие схватки с сандинистами, мы спустились с моим спутником с гор, измызганные, измученные, наполовину больные. Спустились к Тихому океану. К этому прекрасному, шумному, сияющему, сверкающему, с рулонами такого звонкого, пенистого прибоя. И он пошел омывать свои утомленные члены. А я немножко отошел в сторону и увидел потрясающую картину. Вдоль океана, примерно параллельно его кромке, летели бабочки. Летели огромные черные, с каким-то изумрудным оттенком, изумрудной пыльцой махаоны. Они летели один за другим с интервалом, может быть, в две минуты. Они летели страстно, порывисто, их подхватывал ветер океанский. Они мчались все вдаль. Видимо, до этого по этому маршруту пронеслась их самка. А самка оставляет в воздухе ароматические вещества такой, видимо, концентрации, силы, что этим самцам хватает на час, чтобы гнаться за ней по этим тонким трассам, которые они оставляют своим благоуханием, эти бабочки. Ведь бабочка удивительно пахнет. Она пахнет сладкими соками, медом, она пахнет цветами. Я думаю, она пахнет, как, может быть, пахнут утонченные какие-то парижские духи. Из них можно было делать для гранд-дам удивительные парфюмы, из этих бабочек. И я подставлял сачок этим махаонам, и они сослепу, почти не огибая, она сами влетали в мой сачок и бились там. Я их вынимал, клал в коробку. И ловил, ловил, неутомимо ловил. Десяток, может быть, этих восхитительных, божественных бабочек я поймал, которые сейчас красуются в моей коллекции. Когда я на них гляжу, я вспоминаю Сан-Педро-дель-Норте, я вспоминаю того убитого контрас, которого тащили за лошадью.
И оскорбленные, разгневанные жители стреляли в этот труп из своих автоматов, били его, второй раз убивали этого пришельца. Или еще один эпизод. На другом побережье Никарагуа, на Атлантик-Коста, на атлантическом побережье в столице этого мексиканского края Пуэрто-Кабесас, на берегу есть такой небольшой залив. Из этого залива в свое время кубинские контрас на самоходных понтонах отправились штурмовать Кубу. Если вы помните, в заливе Свиней им дали кубинцы решительный отпор, всех их там перебили, перерезали. Это была такая приморская, пограничная жестокая схватка, которая увенчалась еще одной победой Кастро. И там от этого берега, где еще сохранились остатки этих понтон, там на берегу стоял куст, цветущий куст. И этот куст дышал благоуханиями. И на него, казалось, со всего мира летели бабочки. Они были стремительно-красные, как тончайший росчерк пера, как блеск красной молнии. Их даже невозможно было ловить. Они врывались в этот куст, замирали там, исчезали. Другие – желтые, с черными полосами, как зебры, они парили в воздухе, казалось, не хотели опускаться. Были похожи на лепестки каких-то цветов ослепительных. Третьи – темно-синие, голубые, они совершали пируэты, спирали, падали на лист, замирали на мгновенье. Надо было ухитриться в этот момент ударить сачком и поймать их. И я ненасытно ловил их. Я не мог наглядеться. Это была охота, повторю, не менее страстная, чем охота на вальдшнепов или охота на бекасов, бекасиная охота. А в это время по дороге мимо шли войска сандинистов, катили орудия, грузовики, полные солдат. Солдаты шли на штурм очередной базы. По-моему, она называлась «Совен бэнк». И теперь, глядя на этих божественных бабочек, которые наполняют целую коробку, я вспоминаю тот свой вояж, тот свой куст, то восхитительное ощущение этой ловли. Еще один забавный эпизод. Есть бабочки, они называются морфиды. Они имеют цвет такой серебряной лазури, как цвет рублевской «Троицы». Такой цвет бывает в наших мартовских березах, в которых сгущается эта потрясающая синь.
Это фаворский цвет. На этот цвет невозможно смотреть без какой-то тайной муки и сладости. Это цвет Бога. И вот я, находясь на берегу Рио-Кока, как раз между позициями сандинистов, которые ждали штурма, и позициями контрас, которые на той стороне имели своих снайперов, я увидел бабочку. Эта бабочка села на мокрый, влажный цветок. И я стал ее ловить. Она от меня улетала, садилась на другой цветок, а я бегал за ней и ловил. Видимо, это было дикое зрелище для сандинистов и для контрас. Какой-то белый человек, Паганель, таскается на позициях, на передовой, с этими сачками. И, видимо, они раздумывали: то ли подстрелить этого дурака, то ли оставить его бегать дальше. Я поймал эту лазурную бабочку, эту морфиду. Это был первый ангел голубой, которого я поймал. До сих пор, когда я просыпаюсь рано утром, она среди моей коллекции загорается первой, как действительно ангел, божественный голубой ангел.
Ю.БУДКИН: «Солдат Империи», Александр Проханов в прямом эфире на «Русской службе новостей». Сегодня разговор идет об образе бабочки. Прервемся на рекламу. Потом продолжим.
Ю.БУДКИН: Сегодня Александр Проханов рассказывает о своих взаимоотношениях с бабочками. И с этой точки зрения я попросил, чтобы вы прокомментировали одно SMS-сообщение, только что пришло. «Александр Андреевич, вы убивали бабочек, а у них и так короткая жизнь. Или вы считаете, что в вашей коллекции их ждет вечность?».
А.ПРОХАНОВ: Это поучительный вопрос. Я действительно убивал бабочек. Наверное, это большой грех. Я тешил себя мыслью, что я действительно сохраняю их красоту. И эта красота, может быть, мною будет транслирована в мои книги, этой красотой насладиться кто-нибудь другой. Я это знал. Потому я тешил себя мыслью, что, быть может, я их убиваю временно. И в конце моей жизни, когда мне придет пора уходить и я уйду, они сорвутся со своих иголок, со своих тончайших копий и всеми тысячами улетят в открытую форточку и займут свое место в джунглях, саваннах, сельвах, на берегу озер и рек. Это все иллюзия. Конечно, я убивал. Я был мясник. Так же, как тот человек, который режет свинью, колет корову или стреляет в медведя. Что поделаешь, я был еще молод, во мне бушевали страсти, я был греховен. Сейчас, наверное, я бы уже не поднял сачок ни на бабочку, ни лук на оленя, ни винтовку на человека. Другие времена, другие песни. Вообще, ведь бабочки – реликтовые существа. Это очень древние существа. Это существа, которые помнят молодую Землю. Это существа, на крыльях которых (ну, это моя фантазия, разумеется, а, может быть, и нет) запечатлены рельефы исчезнувших континентов, серебряные и золотые руды, контуры озер, кромки берегов исчезнувших морей. И они несут в себе отпечаток этой таинственной молодой Земли. И поэтому бабочки, они напоминаю древних богов, орхидеи, древние боги. Бабочки – это боги, боги маленьких лагун, боги маленьких ниш под деревьями, боги маленьких лужаек. И каждая бабочка живет среди своей среды, у своего алтаря и охраняет этот маленький мир, дает ему название, бережет его. Она и бог, и жрец, и кормилица. С бабочками связана очень таинственная жизнь природы. Потому что есть метафора бабочки.
Что такое бабочка? Бабочка переживает три фазы своего существования, как и душа человеческая. Бабочка переживает стадию гусеницы или червя. Потом она переживает стадию недвижной куколки. Потом она становится крылатым дивом. Так и душа человеческая. Первую часть своей жизни человек жадно постигает впечатления, наслаждается плотью. Можно насмотреться, нацеловаться, налюбиться. Он стяжатель, он все хочет поглотить и сделать своим. И вот в этой погоне за материальным, за плотским он очень часто совершает грехи. И в этих грехах он погибает, он умирает. Его душа засыпает. И он уходит в саркофаг, как куколка уходит в саркофаг кокона. Пребывает там в смерти. А потом, повинуясь таинственной синусоиде, божественной синусоиде жизни, она опять воскрешает. Происходит воскрешение, восстание из гроба. Из этого саркофага, из кокона, вдруг из этой уродливой, мертвой, закутанной в этот хитин, отвратительной даже иногда куколке возникает это божество. Вот так и психея человеческая, так и душа. Я помню свое посещение в лагере намибийских партизан на юге Анголы. Я тоже рассказывал, это был подземный лагерь, это была подземная жизнь. И мы с Сэмом Нуемой собрали офицеров, Сэм Нуема представил меня. Я рассказывал о Советском Союзе, о цели своего визита. Потом обсуждались планы, говорили о планах вторжения в Намибию, победе в Виндхуке. И вдруг случился авиационный налет. Вот эти проклятые тихоходные бомбардировщики юаровские, «Импал» и «Канберра», они медленно и спокойно на низких высотах двигаются и очень точно совершают бомбометания. И они стали бомбить этот лагерь.
Слава богу, никого не задело. Стреляла зенитка, спаренная установка, грохали взрывы, тряслись бревна на накате этих блиндажей. Они побомбили и улетели. Когда тревога прошла, мы вышли наружу. И я увидел поразительную картину. Я увидел воронки от взрывов. Эти воронки были еще теплые, они даже дымились. От них исходило зловоние этого пироксилина. И на эти воронки из соседних лесов, из буша летели бабочки. Они падали как безумные на эти воронки, в эти горячие воронки. Они замирал там, они опускали свои хоботки, и пили эти яды. Они вели себя как наркоманы. Я не могу этого объяснить до сих пор. Я предполагаю, что поскольку бабочка – реликт, она помнит землю, в которой дышали вулканы, в которой били гейзеры. Они пришли для того, чтобы напиться этих соков, напитков, ядов и газов своей прапраюности. И они были настолько опьянены, что я брали их руками. Я брал их руками, у меня не было сачка. Я взял несколько, три или четыре бабочки. И они до сих пор лежат у меня с такими латунно-алюминиевыми россыпями на крыльях, такие сочные, с алыми кромками. Я вспоминаю эти налеты. И эти бабочки, я их называю «бабочки Сэма Нуема». Что еще сказать. Этих эпизодов очень много. Конечно, я, может быть, кажусь вам инфантильным, кажусь вам, может быть, дурачком, или снобом или, действительно, просто Паганелем. Человек ездит на войны, а вместо того, чтобы привозить скальпы, например, или трофейные базуки, он привозит бабочек. Но это удивительно заразительное явление. Там был наш советник, один полковник, который меня сопровождал.
Он был советник, который тренировал этих партизан СВАПА. И вот мы с ним шли по дороге. И в придорожье, в мелких кустах стали возникать крохотные бабочки-желтушки. Их было очень много. Они взлетали, сразу падали. Я свинтил свой сачок, у меня свинчивающееся древко сачка, и пошел их ловить. Он чертыхался «куда ты идешь, прешь, там могут быть мины, сейчас нас подстрелят». И он своими длинными ногами, как жираф, шел за мной следом, достал пистолет на случай, если произойдет нападение. Дальше – больше. Кончилось тем, что он выдрал у меня этот сачок, схватил его и сам погнался за этими желтушками. Потому что в нем, в утомленном полковнике, изможденном, который годами не видит родины, который видит только бои, кровь, проснулся ребенок. И он, может быть, в детстве на подмосковном лугу или каком-то тверском лугу гонялся за мотыльками, и в нем это проснулось. И он гонялся со мной за этими бабочками. У меня в коллекции есть несколько желтушек, я помню: бабочки СВАПА, бабочки Сэмануема и бабочки полковника Дачкина.
Ю.БУДКИН: «Солдат Империи» Александр Проханов в прямом эфире на «Русской службе новостей». Три минуты перерыв для информационного выпуска. После продолжим.
Ю.БУДКИН: Александр Проханов в студии «Русской службы новостей». Сегодня он рассказывает о своей коллекции бабочек. Александр Андреевич, наши слушатели показывают большую осведомленность по этому поводу. И спрашивают, во-первых, сколько у вас бабочек, во-вторых, это правда, что у вас уже не первая коллекция?
А.ПРОХАНОВ: У меня около трех тысяч экземпляров бабочек. Эту коллекцию я собирал в течение почти десяти лет. У меня была детская, школьная коллекция, которую я подарил своим друзьям. Но та была наивная коллекция. Это была коллекция такого юного натуралиста. И тогда многие в нашей школе собирали бабочек, приносили их в живой уголок. Но вот эта страсть возникла откуда-то из-за угла. Она настигла меня не со школьных лет. Это была такая какая-то космическая страсть. Я помню, там же, в Африке, в Анголе, я находился в расположении кубинцев, кубинских ПВО, которые стерегли небо на подлете к Луанде, чтобы не пропустить бомбардировщиков. И мы с двумя кубинцами, один был капитан, второй тоже был капитан, хорошо говорили. У них был ломаный, но вполне сносный русский язык. И они привели меня в свой кунг, и там рассказывали о великой миссии кубинцев. Которые, пережив рабство, угнетение, когда их женщины были проститутки, а их мужчины были разнорабочими на виллах и плантациях богачей, они стали почти имперским народом. Экспедиционный корпус кубинцев переплыл океан, здесь, в Анголе, они добывали победу для своих чернокожих пращуров, и очень этим гордились. В один из разговоров хорошо оприходовали бутылочку кубинского рома. И они оставили меня ночевать в кунге. Я благополучно переночевал. Когда я вышел из этого кунга на заре, в джунглях. Это были не джунгли, это были буши, недалеко от пустыни Калахари. На этих зеленых жестоких военных кунгах, с этими литерами с черной краской я увидел сидящих бабочек. Это были огромные бабочки ночные, которые, видимо, всю ночь летали над нами, подслушивая наши разговоры. А к утру они успокоились и сели на эти железные, пахнущие смазкой, лаком плоскости, покрытые росой, и там заснули. Этих бабочек я взял руками. И до сих пор эти две бабочки в моей коллекции. Когда я взял их руками, они зашевелились, были такие шелковые и трепещущие, как мыши. Как будто я мышь поймал большую, в руках они держались.
И вот, глядя сейчас на этих бабочек, я думаю про этих кубинцев: боже, где они, живы ли, кем они стали, дослужились ли до генерала, или, может, сложили где-нибудь головы в очередной схватке. В Мозамбике, я говорил тоже об этом, что я был в Мозамбике, была такая пауза в моей работе. Три дня я мучительно, тревожно дожидался, когда за мной приедут мозамбикские военные и захватят меня на свою операцию по ликвидации аэродрома-подскока, куда прилетали из Мозамбика юаровские террористы, взрывники, взрывать высоковольтные линии и нефтепроводы. Я ждал, ждал, отчаялся. А мой отель стоял на берегу океана, на самом берегу океана. Одинокий, высокий отель, называл он «Дош Карлош», по-моему. Когда я вышел из этого отеля, это было утром, только-только взошло солнце, я увидел восхитительной красоты бабочку. Она была черная с какой-то огненной зеленью в глубине этих крыльев. Как, наверное, среди черной бархатной ночи вспыхивает северное сияние, вот такая была эта бабочка. И я ее поймал без всякого труда. Потому что она тоже была сырая, она еще не напиталась солнцем, она не хотела лететь, она была малоподвижной. И радуясь этой добыче, я двинулся вдоль океана, удаляясь от отеля. Это был дивный белый пляж Мозамбика. Росли редкие сосны и бесконечная вода, бесконечная шумящая вода. И там купалась женщина. Там купалась черная женщина, африканка. Она не замечала меня. Она вошла в эту воду, плескалась там, резвилась как морской котик. Она ней была рубашка легкая, которая прилипала к ней, когда она выходила. Она ныряла. Я вспомнил пушкинский стих «Среди зеленых вод, лобзающих Колхиду, на утренней заре я видел нереиду». И вот эта черная нереида, она плескалась передо мной. И когда я начинал к ней приближаться, она недовольно смотрела в мою сторону, выходила из воды и бежала дальше. Убегала, может быть, метров на 50, и опять кидалась в воду.
И опять там ныряла, плескалась, сверкала своими черными плечами оголенными. И я опять медленно к ней приближался. Опять до тех пор, пока она не замечала меня. Она опять выскакивала из воды, опять убегала. И потом в конце концов она устала от этого преследования, бросила на меня такой очень неприветливый, грозный взгляд, что-то пролепетала и ушла в джунгли, туда, где находились, видимо, ее хижины. И глядя на эту бабочку, я вспоминаю эту африканскую нереиду, этих поразительных африканских женщин с их потрясающей походкой. Эти длинные ноги, эти плавные кругообразные вращения бедрами. Эти длинные, казалось бы, с двумя локтями на каждой руке, такие конечности. И корзины на головах, в которых они несли фрукты или контрабандный коньяк, контрабандный бренди, которым мы иногда утешали наши африканско-русские души. Я вам сказал уже, что бабочка – это бог, для меня это языческий бог. Языческий бог с очень сложным ритуалом поклонения. Я всегда, когда выходил на охоту за бабочками или видел этих бабочек, я всегда, по-видимому, экспромтом шептал какие-то молитвы. В этих молитвах было обращение к богу, чтобы он мне поддался, чтобы я его поймал, изловил, а также извинение перед ним за то, что я за ним охочусь, изымаю, вычерпываю его из его среды. И вот эта молитвенное, божественное ощущение к бабочкам, оно сохранилось у меня до сих пор.
Когда я смотрю на свою коллекцию, на эти батальоны, которые выстроены за стеклами, и маршируют, как воины на парадах, я одновременно восхищаюсь красотой и силой и молюсь на них каждый раз, потому что, как бы это ни кощунственно звучало, эти коробки, вертикальные длинные коробки бабочек, с рядами этих наколотых существ, они чем-то напоминают связки иконы, где тоже очень много-много экспонировано святых, которые выстроены в ряды, бесконечные ряды русской святости. Кампучия. Когда я пробирался к Анкор-Вату, меня сопровождали два кампучийских охранника, два мальчика, по существу. Худенькие, недокормленные, в утлой формочке, с тяжелыми для них автоматами. Я для них был, в общем, неинтересен. Я их оторвал от родных мест, от казарм. Они сопутствовали мне, тряслись вместе со мной на «Тойоте». Но когда они увидели, что я ловлю бабочек, они вымолили и почти выхватили у меня этот сачок и умчались куда-то с этим сачком. И потом, может быть, через час вернулись, принесли мне роскошную пойманную бабочку из числа пепельянид, тех, кто водится в Юго-Восточной Азии. Бабочка с таким тучным, сильным мохнатым телом и огромными крыльями ярко-желтыми, цыплячье-желтыми крыльями, испещренными черными прожилками такими, очень рельефными и грозными. И когда я смотрю сейчас на эту бабочку, я вспоминаю Анкор-Ват с Буддою, у которого пули прострелили голову. Вспоминаю эти странствия, эти черепа на дороге убитых Пол Потом несчастных интеллигентов кампучийских. Эти двух кампучийских юношей, которые сейчас, наверное, дай бог, уже отцы семейства. Может быть, они уже и деды. Ведь в каждом из моих романов, в моем семикнижье, где рассказывалось о сканировании по горячим точкам, по Африке, по Латинской Америке, по Кампучии, присутствуют бабочки, так или иначе.
Они присутствуют как рефрен, как ритм, как некая буквица такая огненная, которой начинается тот или иной абзац повествования. Этих бабочек на континентах было много, у меня целое собрание. Я только из Афганистана привез одну-единственную бабочку. Во-первых, потому что в основном я находился в этих горах, скалах, на раскаленных пустынях, где нет ни цветов, ни трав. А потом там была такая жестокая война, что было не до бабочек. Это было просто опасно. И душа была занята другим, и ум наблюдал другое. Но в Кабуле, в мой последний приезд в Кабул после вывода войск, когда мы приехали туда правительственной делегацией с Баклановым, и находились на вилле правительственной. На этой вилле был восхитительный цветник, целая куща роз благоухающих, золотых, белых, алых, розовых, зеленоватых. И мы ездили с этой виллы на встречу с Наджибуллой, на переговоры. Туда же залетела бабочка. Она перелетела через забор, и она летала, порхала, парила высоко над этими розами, снижаясь. А потом все-таки я умудрился выхватить ее из этого лазурного афганского горячего неба. И теперь, когда я на нее смотрю, она такая смуглая, в черных крапинах, я вспоминаю Наджибуллу, с его трагической судьбой. Это был последний раз, когда я видел Наджива живым. И через месяц он уже качался в петле на одном дереве кабульском. Истерзанный, его жгли паяльной лампой, мучили. Он кончил свою жизнь так же трагически, как Саддам Хусейн, как многие люди, возглавившие революцию. И эта бабочка, я так ее и называю – бабочка Наджив. Очень странно, что есть виды бабочек, которые совокупляются, устраивают брачные пиры свои где-нибудь в северном полушарии, почти приближаясь к заполярному кругу. А совершив эти ритуальные совокупления, они направляются всеми своими тысячами в странствие на юг, как перелетные птицы. И они летят по тем траекториям, которые когда-то позволяли этим бабочкам опуститься в Атлантиду, на ныне не существующие континенты. Например, есть вид, который летит прямо в океан. И в этом океане, достигая какой-то точки, он резко сворачивает, делает поворот, зигзаг и летит к африканскому побережью. И там, на африканском побережье, начинает плодиться, выводит свои яички, там возникает новая популяция бабочек.
И она возвращается теми же путями на север. Эти миграционные пути, они таинственны и загадочны. Или бабочка-монарх, например, которая летит из Северной Канады в Калифорнию, на юг Калифорнии. Их тысячи, миллиарды бабочек. Они зимуют в Калифорнии. Они садятся на вершины деревьев, цепляются одна за другую, и длинными гирляндами, состоящими из десятков и сотен этих бабочек, они висят, раскачиваясь на ветру. Их люди не трогают. Они какие-то священные бабочки. Это гордость, что бабочки прилетают к ним зимовать. И однажды в Атлантике, когда я плавал на большом противолодочном корабле, я видел чудо. На самом деле, больше никогда не встречал подтверждения этому, я не знаю, что это было. Утром, когда корабль находился в широтах где-то недалеко от экватора, севернее экватора, на этот корабль опустилась туча бабочек. Облако белых бабочек. Их были тысячи. Они покрыли корабль шубой, как иней покрывает холодный какой-нибудь металл, так они покрыли своей белой шубой корабль. Они покрыли орудия, они покрыли ракетные установки, они покрыли зенитно-ракетный комплекс, они покрыли палубу, покрыли мачты, покрыли реи, покрыли антенны. Весь корабль был как бы заморожен в этих бабочках. Ну, матросы продолжали свою работу. Они бегали, они давили этих бабочек. Они чистили орудия, этих бабочек давили. А они сидели. Видимо, это были те самые бабочки, которые искали Атлантиду, свою прародину. И вместо Атлантиды нашли наш корабль и сели на него отдохнуть. А потом они слетели и исчезли. Только несколько сотен раздавленных валялось на палубе. Да их тоже сдул ветер. Это была какая-то мистика. Это была встреча с почти инопланетной жизнью. Это была встреча с сонмищем ангелов, которые вдруг решили освятить наш боевой корабль, быть может, закупорить своими телами жерла орудий, эти направляющие для ракет, эти орудия войны, орудия смерти, в том числе ядерной смерти. Это был корабль, оснащенный ядерным оружием.
И они окружили его своим покровом, покровом Богородицы. И не пропустить, не выпустить наружу эти смертоносные огни, смертоносные удары. И наконец, чтобы вас не утомлять, может быть, последний, очень дорогой для меня эпизод с этими существами, имя которым бабочка, по-испански «марипоза», по-кубински. Я рассказывал, что я работал в Эфиопии на засухе. Туда, где находились лагеря беженцев, переселенцев с тысячами полумертвых людей, туда прилетали наши транспортные самолеты, вертолеты. Вертолеты доставляли еду, муку, зерно, хлеб. Самолеты просто вывозили сотнями оттуда людей в зоны, где шли дожди, где они могли прокормиться. И там эти люди умирали, и некому было их хоронить, да и земля была твердая, как камень. И этих умерших просто клали рядами на землю, обкладывали плитами камней горячих. И они, погребенные под этими горячими плитами, в этих каменных саркофагах испарялись. Над каждой из этих могил стоял такой стеклянный мираж. И улетала душа этого умершего, исчезнувшего человека. Я был очень утомлен и удручен этим зрелищем. Было очень тяжело наблюдать этих голодных, несчастных людей, особенно если ты сам остаешься сытым, здоровым, в безопасности. Мне захотелось половить бабочек. Как? Нету бабочек. Мы пролетали над джунглями. Я договорился с нашими вертолетчиками, попросил их «мужики, окажите любезность, вы сейчас летите в Аддис-Абебу, а потом полетите обратно. Высадите меня где-нибудь по пути в джунглях, а потом часа через три вернетесь и заберете меня обратно. Они там подумали, ну, ладно, что взять с дурака, хочет там погибнуть – ладно, неважно. Они меня высадили на какой-то такой полулысой горе с поваленными деревьями. Дали мне ракетницу сигнальную, которая с красным дымом, если...