Ю.БУДКИН: Александр Андреевич, добрый вечер.
А.ПРОХАНОВ: Добрый вечер.
Ю.БУДКИН: Какую тему вы выбрали сегодня?
А.ПРОХАНОВ: Я хочу рассказать о том, как я в свое время, будучи молодым писателем, написал советскую атомную триаду, это мало кому удавалось. Это была пора, когда советская военная цивилизация достигла своего расцвета. Эта цивилизация была спрятана от глаз, она была в шахтах, она была в запретных зонах, она была в закрытых регионах, она была грандиозной. Я рвался туда, мне хотелось посмотреть, на что потрачены десятилетия нашей упорной жертвенной работы. Именно в это время мои недоброжелатели, началась перестройка, стали называть «соловьем Генерального штаба», потому что я воспел эту триаду. Я воспел ее не как милитарист, а как философ русской цивилизации, ибо эта цивилизация, повторяю, накопила в себе за эти годы такое количество открытий, такое количество представлений, такое количество гениев, которые жили, работали и действовали там, вот в этих закрытых городах, этих атомных огромных центрах. Когда Горбачев и Ельцин сдали нашу страну неприятелю, неприятель уничтожил не коммунизм, уничтожил не нашу идеологию красную, он уничтожил военно-промышленный комплекс. Он его уничтожал страстно, жадно, последовательно, он его кромсал. Чубайс допустил на военные закрытые предприятия американских экспортов. Цеэрушники шарили по нашим КБ, они вывозили горы, несметные горы секретных документов, они вывозили военные секреты. Они приходили на предприятия, они закрывали отделы, которые вырабатывали цивилизацию, не просто военную, а цивилизацию 21 века. Все это не успело выйти на улицы, не успело наполнить наши дома, наши квартиры, мы жили трудно, мы жили скудно. Наши приращения бытовые были очень скромные, а там совершались гигантские рывки. Технократы военные говорили: можно делать все, что не противоречит законам физики. И вот я вам расскажу просто о некоторых эпизодах, которые позволили мне углубиться, вклиниться в эти сверхзакрытые зоны.
Ю.БУДКИН: Но если говорить о сверхзакрытых зонах, это, наверное, то, что вот сейчас диггеры, да, они там по шахтам разбитым. Это теперь оно?
А.ПРОХАНОВ: Эти запретные зоны были в шахтах, они были в небесах, они были на аэродромах, они были в тайге. Это была целая вторая страна.
Ю.БУДКИН: Не зря ведь вы говорите, что это триада. Вот самое главное, самое яркое впечатление?
А.ПРОХАНОВ: Итак, я продолжаю. Поездка на космодром Плесецкий. Тогда это был сверхсекретный объект, это огромный, гигантский кусок тайги, в этой тайге, где водились медведи, где были лоси, где были звери, прочерчены трассы, прочерчены бетонки, они уходят в эту тайгу под разными углами. Эти бетонки кончаются стартами, то есть среди деревьев, среди елей выложили огромные бетонные ложа, ложа, которые называются отражателями. Когда ракета взлетает, из нее вырывается огненная плазма, она отражается от этих бетонных плоскостей, сжигает окрестный лес и ракета уходит. По этим трассам, по этим дорогам (грунтовым, бетонным и железным дорогам) движутся в разных направлениях ракеты в воздух. Они вывозят на старт эти поразительные существа, эти ракеты. Вывозят они их в не любой момент, не в каждую минуту, а лишь в те мгновения, когда в космосе не летают разведчики американцев, то есть такие окна космические. И вот я присутствовал при одном из спусков. До этого я спускался первый раз в своей жизни в шахту, я видел стратегическую ракету, баллистическую стратегическую ракету. Представьте себе на окраине леса поляна, заросшая цветами, ягодами и внутри этих зарослей такая бетонная, чугунная заклепка, такая пломба. Ее выкуривают, и там внутри открывается тусклая матовая таинственная, уходящая в глубину, шахта. По стремянке я спускаюсь туда вниз и вижу ракету. Я имел возможность, во-первых, ощутить вот этот хлопок парного, странного воздуха, который взлетает на верх этой шахты, воздуха, пахнущего какими-то сладкими лаками, маслами, таинственными какими-то переливами вот этих ароматов, пьянящих и пугающих. Я видел эту ракету, я имел возможность обнимать и трогать ее тело. Была возможность трогать ее голову, ее угрюмую голову, которая, видимо, в своей задумчивости, ей снятся сны о Вашингтоне, о Нью-Йорке. Эта ракета – живая, она находилась там на протяжении десяти лет. Был эксперимент по исследованию продолжительности ее функционирования, состарится ли она, сохранится ли топливо, будут ли действенными системы.
Ю.БУДКИН: Сколько она может ждать времени?
А.ПРОХАНОВ: Она может ждать, видимо, очень много времени. Некоторые наши ракеты с тех лет до сих пор там живут. Но то, что она живая, у меня было абсолютное ощущение, что она живая (биение, тайные пульсы, какой-то странный тихий шелест, какие-то переливы). Я тогда впервые закрутил роман со стратегическими, баллистическими ракетами.
Ю.БУДКИН: Александр Проханов в программе «Солдат империи», прямой эфир на Русской службе новостей.
Ю.БУДКИН: Продолжаем эфир. Итак, Плесецк, ваша первая встреча с ракетой.
А.ПРОХАНОВ: Меня привез туда замечательный человек, маршал артиллерии Толупко. У меня с ним сложились хорошие отношения, почему-то ему понравились мои работы, мои взгляды на оборону, на философию оборонной стратегии. И он привез меня на полигон в момент, когда там испытывалась ракета, предназначенная для железнодорожного мобильного комплекса. Это поразительное было изобретение наших инженеров. В эту путаницу железных дорог, в бесконечные перемещения составов вплетался этот таинственный состав, груженный ракетами. Он мог двигаться от Владивостока до Читы, от Хабаровска мог переходить в Благовещенск, он мог двигаться по всем артериям дорожным. И он был незаметен для врага, он был замаскирован под обычный литерный вагон, может быть рефрижератор, он отстаивался некоторое время в тупиках, но когда происходило ядерное сражение, он выстреливал, будчи абсолютно не зафиксированным врагом. К сожалению, этот комплекс был опять уничтожен Ельциным и мы лишились этого уникального, драгоценного оборонного средства. Но вот маршал Толупко привез меня на полигон и возвел меня на смотровую площадку, где скопились генеральные конструкторы, главные конструкторы, ответственные за топливо, ответственные за двигатели, ответственные за баллистику, ответственные за электронику, ответственные за заряд. Там скопилось 2 десятка человек. Первое, что мне бросилось в глаза, их абсолютно затрапезный вид. Это были гиганты, это были академики, это были лауреаты Ленинских премий, это были герои соцтруда, они были одеты в какие-то неказистые костюмы, у них были странные, не модно повязанные галстуки, у некоторых были не совсем чистые ногти. То есть я видел людей, которые абсолютно пренебрегают внешними свойствами. Они, видимо, все были погружены в грозное и восхитительное дело. Когда Толупко привел меня туда, они все на меня воззрились с негодованием, потому что эти люди, несмотря на то, что они рационалисты, несмотря на то, что они великие ученые, они наивны и суеверны, как дети. Видимо, если им перед пуском перебежит дорогу кошка, они просто не запустят ракету. И явление постороннего человека во время пуска ими рассматривалось как некий дурной знак. Я им нес несчастье, значит, пуск может не состояться. Если бы пуск не состоялся, наверное, они бы меня растерзали, потому что я бы им принес эту беду. Вот пошел обратный отсчет времени, 5, 4, 3, 2, 1, пуск. И мы вышли на открытую площадку, это была ночь, это была холодная осенняя ночь, тайга черная и далеко-далеко мерцал светильник, льдистый, холодный светильник на этом старте. И он был неподвижен и мертвен, как какая-то звезда застывшая. И вдруг в этом месте возникло свечение, появилась белая раскаленная плазма, из этой плазмы возник огнедышащий столп, на этом столпе была отчетливо видна вставшая на дыбы ракета, которая трепетала некоторое время, а потом ее толкнуло, швырнуло ввысь, и она пошла, убыстряясь, изменяя свою траекторию, исчезая, превращаясь просто в пучок огня. Потом я запомнил: она вошла в какую-то высокую, видимо, перистую пучу, в перистое облако, которое было очень высоко. И тогда это облако стало переливаться всеми цветами радуги, как будто это был батистовый платок, который небеса надели на эту ракету. Потом эта ракета стала сбрасывать с себя первую ступень (она упала где-то в Якутии), вторую ступень (она упала еще дальше), потом произошла отсечка двигателя, когда ракета уже потеряла способность менять траекторию, превратилась в груду металла, ядерного заряда, и летела по баллистике на Камчатку, на полигон. И когда она попала в цель, ракетчики говорили «она попала в кол», то есть по существу попадание было с разбросом в несколько метров, такое было точное попадание. Что тут началось! Они, вот эти ученые, они ликовали, они кидались друг другу на шею, они целовались. Когда кончился вот этот первый экстаз любви друг друга, они вдруг увидели меня, и они поняли, что я принес эту удачу, это счастье, они кинулись меня качать, целовать. И один из них, я помню, оторвал у меня пуговицу и, наверное, где-то у этого старого уже конструктора быть может лежит моя пуговица от пальто, как талисман. Это было ощущение еще одной такой гигантской ракетно-космической победы. После этого мне удавалось побывать на мобильных ракетных установках, которые сейчас именуются «Тополь», в Белоруссии. Я садился в кабину этого гигантского ракетовоза, и целый кортеж из трех этих тяжеловесных машин, которые продавливали дорогу, которые везли с собой пенал с ракетой, машину боевого управления, систему обслуживания ракеты, шли БТР следом, и все это ночью выкатывало из гарнизона, двигалось по ночным дорогам, среди снегов, среди глухих деревень, монастырей, двигалось по огромному треугольнику с плечом в 300 километров, чтобы потом, если вдруг возникла необходимость, остановиться в каком-то базовом районе и отстреляться по начавшему войну противнику. Это была первая из триад составляющая, это была ракетная составляющая.
Ю.БУДКИН: Плесецку, судя по всему, повезло, потому что на днях буквально оттуда еще один российский военный спутник полетел, значит, судя по всему, первый государственный испытательный космодром Плесецк пока существует, в шахту он не превратился.
А.ПРОХАНОВ: Он существует, но пуски уничтожены. Тогда там стартовали непрерывно ракеты, а это сейчас спутники коммуникационные. Мы сейчас с баллистикой страшно отстали.
Ю.БУДКИН: Александр Проханов, солдат империи.
Ю.БУДКИН: Сегодня вспоминаем о советской военной триаде, Александр Проханов так ее называет. Первым был Плесецк.
А.ПРОХАНОВ: Потом мои поездки в авиационные гарнизоны. Орша, Белоруссия, там базировался полк стратегической бомбардировки Ту-16. Он ориентирован на Германию на Западную. Он был полком второго эшелона. Первый базировался в самой Восточной Германии, это был второй эшелон. Зрелище подымающегося в небо полка, бомбардировщика, это потрясающее зрелище. Если это ночь, то включаются огромные аметистового цвета прожекторы и в их лучах взмывают эти огромные серебристые тяжеловесные машины, которые наполняют небо грохотом, гулом, сигнальными огнями, габаритами. И этот полк уходит в небеса, может быть в бесконечность, может быть по ту сторону добра и зла, может быть в зону страшного суда. Я помню, когда была объявлена тревога среди ночи, я уже спал в этом гарнизонном городке, выскочил на улицу, весь город, вся улица была наполнена бегущими летчиками, штурманами. Бежали, на ходу застегивались, но бежали все в одну сторону, в сторону аэродрома, который был тут же сразу за пределами городка. Катили автобусы, катили военные УАЗы, была объявлена тревога. Наверное, это была, не наверное, а точно – это была учебно-боевая тревога, потому что после тревоги не началась война. Но мне казалось, особенно спросонья, что война началась, такая была напряженка, такая была взвинченность. Мы подошли к машине, к которой я был прикомандирован. Командир ушел к командиру полка получать приказы, приказы получались в виде конвертов, запечатанных конвертов, в этих конвертах с сургучными печатями были нанесены цели, была карта, было название целей, по которым мы должны были нанести этот удар. Как сейчас помню, это место называлось Целле в Западной Германии. Это был такой крупный промышленный и военный центр, который подлежал уничтожению. И вот представьте себе эту ночь, тусклые звезды, стоит освещенный прожекторами этот огромный бомбардировщик, его бомбовый отсек открыт и одновременно занавешен. Он занавешен каким-то жестоким страшным брезентом. Он занавешен, потому что туда, за этот брезент, завезли ядерную бомбу. Мне было позволено одним глазком взглянуть туда, за этот брезент, я увидел, что там… А брезент был такой, очень… не знаю, таким брезентом накрывают может быть казненных людей или трупы, он был какой-то очень жестокий. И там, в свете переносных ламп подвешивали эту бомбу, она была какая-то уродливая, она была пузатая, она была похожа на бочку. Последующие образцы были белые, изящные, наполненные каким-то дизайном и красотой, а в этой бомбе, она была как вместилище конца света. Что там церемониться с этой кубышкой, откуда вырвется мировой апокалипсис? Тогда, помню, на черном были красные маркеры и это еще больше придавало ощущение чего-то такого погребального, траурного. И когда мы взлетели в небо, у меня было такое ощущение, что все, начинается судный час. Самолеты шли в сторону Польши, в сторону Восточной Германии. Я знал, что на каком-то рубеже мы встретимся с ПВО противника, будут взлетать истребители, будут взлетать ракеты, самолеты будут прорывать эту цель. Одни из них будут гибнуть здесь, примерно 20 процентов полка должно было погибнуть на подступах, примерно 60, 70 или 80 процентов должны были долететь до цели и отбомбиться. А бомбардировка должна была проходить так: самолеты на сверхнизких высотах рвались сквозь ПВО, достигали рубежа атаки, сбрасывали бомбы, а потом не разворачивались, а взмывали вверх, переворачивались, делали «бочку» и уходили от этих взрывов, удалялись стремительно. А за спиной этих самолетов должны были взрываться города, должна была пылать Европа. Эти все эскапады мои, они не проходили даром, потому что это было такое напряжение, это были такие переживания, связанные с концом света. Сейчас другие времена, сейчас другие страхи, другие фобии мировые, а тогда над миром висела опасность этой огромной ядерной, грандиозной катастрофы. Я не забуду, как дома у себя, я жил тогда в Тихвинском переулке, я просыпался утром в пять часов утра в кошмаре, когда окна были открыты, гремела по улицам поливальная машина и стояла огромная красная, алая заря, мне казалось, что это ядерная атака, ядерные бомбы. Так я работал в сфере наших авиационных стратегических сил.
Ю.БУДКИН: Я только что посмотрел, в этом году Оршанскому авиаполку исполнилось 55 лет. Буквально 2 месяца назад они праздновали юбилей полка.
А.ПРОХАНОВ: Там сейчас нет бомбардировщиков.
Ю.БУДКИН: Это другой вопрос.
А.ПРОХАНОВ: Там, к сожалению, теперь уже нет этого полка. Во-первых, конечно, Ту-16 – устаревшая модель, они сменились другими.
Ю.БУДКИН: Но боевое братство осталось.
А.ПРОХАНОВ: Боевое братство осталось, и боевая печаль осталась.
Ю.БУДКИН: Плесецк – это космос. Орша – авиация.
А.ПРОХАНОВ: И теперь я хотел поговорить собственно о ядерном комплексе. Нет, я хотел поговорить сначала о подводных лодках все-таки. Я побывал у Горшкова, это был гигантский человек, это был творец советского океанического флота. В то время, когда я с ним познакомился, это был уже пожилой, грузный человек, в его кабинете был земной шар, он крутил это глобус, показывал мне расположение наших баз, движение наших кораблей. Он напоминал такого Нептуна, который господствует в наших морях. И он позволил мне, повторяю, молодому еще писателю, художнику, оказаться в закрытой зоне, в самой северной советской базе подводных лодок. Это база называлась Гремиха. Южнее, в Кольском заливе были знаменитые Гаджиевые, были базы более-менее оснащенные, близко был Мурманск, были города, а это была база на самой вершине Кольского полуострова, причем она была вырублена в скалах, там, в скалах. Внутри скал находились лодки новейших конструкций, дивизии подводных лодок новейших конструкций, которые были упрятаны в эти скальные пещеры от возможного удара противника. Мне их не показали тогда, потому что они были совсекретные, но генерал Балтин, который командовал этой дивизией, адмирал Балтин мне рассказывал, что офицеры с некоторой иронией смотрели на меня, как я расхаживаю по городку, беседую с моряками, но не было позволено со мной входить в контакт. Я ходил оттуда на атомной лодке на учения из Гремихи. Это была атомная лодка одного из первых проектов. Она, конечно, ничего общего не имела с последующими этими гигантским катамаранами, но она, эта лодка, она ушла в открытый океан, она ушла в квадрат, она стреляла торпедами, там были боевые учения. Я никогда не забуду этот запах, этого отсека, легкий запах металла, легкий запах масла, удушающий, одуряющий запах, от которого все время клонило в сон, хотелось спать и дремать. Потом эту лодку совсем недавно утопили, когда ее перегоняли из Гремихи в Североморск. Она утонула и вместе с ней утонуло несколько моряков и один, по-моему, мичман. Вот эта та самая моя лодка, на которой я впервые ходил в плавание. Ведь Северный Ледовитый океан в ту пору был ареной напряженнейшей борьбы. Там в этом сравнительно мелком океане среди подводных хребтов, течений, перепадов вот этих соляных слоев шла непрерывная борьба. Там ходили стратегические лодки с баллистическими ракетами наши, там ходили ПЛАРБы со стратегическими ракетами американцы. Там, за этими ПЛАРБами шли конвои из подводных лодок многоцелевых. Там были многоцелевые лодки, которые искали американцев. Там были американские лодки, которые искали нас. И все это двигалось по сложным траекториям, кругам, все это наполняло как огромную консервную банку этими живыми лодками. Это была невидимая миру борьба, невидимая миру баталия. Именно в одной из этих баталий и погиб наш величественный «Курск», как символ того, что наш стратегический флот, к сожалению, страшно ослабел и страшно обнищал большими кораблями. Вот эти лодки, которые усилиями Горшкова, усилиями военно-промышленной комиссии, ЦК, усилиями Политбюро, усилиями инженеров и усилиями рабочих, эти лодки наводняли мировой океан. Северодвинск – место, где был развернут и сейчас существует огромный завод «Севмаш». Это первенец таких подводных, сталинских советских гигантов военных. Там был цех, я побывал совсем недавно в Северодвинске и видел этот уже тихий, обветшалый, омертвелый цех с пустыми глазницами, это когда-то были стапели. И из этого цеха, цех-40 по-моему назывался, из этой матки выходили плеяды советских подводных лодок, одна за другой, по 10, 15, 20 в год. И это была поразительная плеяда лодок, которые двигались по всему мировому океану. Они могли двигаться во льдах Антарктиды, они всплывали около Калифорнии, они наводняли мир нашей мощью. И эта мощь сдерживала американцев, от их вторжения. Эти лодки, эта красота этих изобретений, эти оболочки, эти расчеты, которые по своей красоте соперничали, не знаю, может быть с расчетами Физиа, который строил свои восхитительные античные статуи, они поражали меня, я был этим очень увлечен. Видимо, мои репортажи, мои рассказы и привели к тому, что мне присвоили эту кличку «соловей Генерального штаба». Но либералы и демократы говорили об этом с издевкой, потому что не принято было в этот пацифистский перестроечный момент говорить о военной мощи, было принято говорить о пацифизме, об экологии, ездить в Париж, заниматься братанием, о том, что Европа – наш общий дом. Но когда военные встречали меня и спрашивали: а как вы относитесь к тому, что вас так величают «соловей Генерального штаба»? Я говорил: «Но это Генеральный штаб не Соединенных Штатов Америки, а Советского Союза. И они тогда говорили: честь имею.
Ю.БУДКИН: Эта Гремиха или Йоканьга, она так на самом деле называется, вы что-нибудь знаете о ее судьбе? Я попытался найти, там есть только свидетельство о том, что отселяют людей.
А.ПРОХАНОВ: Нет, не отселяют, а отселили. У нее судьба плачевная. Оттуда выселили и увели весь флот. Я говорю, это последняя лодка, на которой я плавал, а ее буксировали, она сама не могла идти, потому что у нее уже были погашены реакторы, и она утонула прямо на подходе к Североморску. А добытая таким трудом, этот город, с таким трудом построенные дома, добытый комфорт – все это развалилось, там бродят бездомные собаки и мы видим по существу затухание, если не крах советской полярной цивилизации.
Ю.БУДКИН: Александр Проханов в прямом эфире на Русской службе новостей. Три минуты на новости.
Ю.БУДКИН: Сегодня тема – советская военная мощь. Мы уже поговорили о Плесецке, об Орше, Гремиха.
А.ПРОХАНОВ: Кстати, хотел добавить по ядерным лодкам. Я года два назад побывал в Северодвинске, наконец, на этом заводе. И я с радостью, как тайный милитарист и технократ, увидел заложенные на стапелях лодки класса «Борей». Я увидел «Юрия Долгорукова», который уже сошел со стапеля и проходит там заводские испытания. Я увидел две другие лодки, которые обрастают материями, куда вносятся драгоценные приборы, системы навигации, системы оружия. В Петербурге на адмиралтейских верфях я видел, как уже построены были подводные лодки дизельные класса «Лада». Такие небольшие, изящные, очаровательные лодки, предназначенные, по-видимому, для патрулирования в Балтийском море по трассе газопровода «Северный поток», они будут его оборонять. Поэтому советский ядерный флот, он не до конца утерян, Россия старается компенсировать эти провалы и прорехи. Это дается с огромными трудами, потому что военно-промышленный комплекс – это не просто головной завод, собирающий вот эти супермашины, эти мегамашины, это бесчисленное количество других мелких заводов, КБ, инженеров, которые соединяют свои труды, усилия в конечную завершающую великолепную страшную машину. Теперь хочу рассказать вам о моем посещении ядерных центров, ядерных полигонов. Я побывал в закрытом городе под Томском, кажется, он назывался Томск-7, если мне не изменяет память. Когда я в свое время летал над томской тайгой, и мы возвращались вдоль Оби, где-то далеко-далеко на горизонте я видел, как чадят, палят, этот перламутровый пар. Мне сказали: да, это закрытый город, там тебе никогда не побывать.
Ю.БУДКИН: Сейчас он называется Северск.
А.ПРОХАНОВ: Да? Значит, сейчас он уже открытый город?
Ю.БУДКИН: Нет, он закрыт, но он называется Северск.
А.ПРОХАНОВ: И вот я оказался там и меня поразили три вещи. Во-первых, мне показали, как обогащается уран. Я никогда не представлял себе, что это такое изящное, утонченное, восхитительное производство. В огромном зале под потолком размещено бесчисленное количество крохотных, маленьких центрифуг, которые постоянно вращаются, жужжат, верещат, как будто это веретена, как будто это ткацкие станки, у них происходит постоянное движение. Изотопы урана, которые туда врываются, они под действием центростремительных сил сепарируются и легкие фракции остаются ближе к центру, а тяжелые отсеиваются. И вот этот мир этих веретен, этих певчих птиц их сверслаженность поражала гораздо больше, чем мегамашины. Такая технология была под силу только нескольким странам. Нечто подобное было у Франции, нечто подобное было в Соединенных Штатах Америки. Вот эта работа с атомами и молекулами, с атомными изотопами, она производила впечатление какой-то космогонии, в парке бабье лепетание. Вот это лепетание эти кудесниц, этих пифий, которые ткали не золотые узоры, не восхитительные шали и ковры, а ткали саван для всего человечества, это были ткачи-смертники. Потом я видел реактор, который вырабатывал плутоний, не полоний, которым был отравлен Литвиненко, а плутоний. Небольшой компактный реактор, похожий на какую-то пиалу, на какую-то чашу с гнездами, стрежней, которые там горели, и вот мне объясняли технологию превращения урана в плутоний, когда сгорал уран, давал тепло, давал электричество, которым жил город. Какая-то часть в Томск уходила, но в результате возникалось драгоценное исходное оружие. И потом из этого плутония, который добывался, я видел, как лепили вот эти полусферы будущих ядерных зарядов. Их лепили примитивно, как дети снежки лепят. Стеклянный такой бокс, который изолирован всевозможными изоляторами, вот в стеклянный бокс просовывались манипуляторы, то есть искусственные руки такие, как стальные скелеты, они брали вот этот порошок и лепили этот снежок. И это какая-то простота и эта иллюзия того, что из этого снежка не вырвется бес, не вырвется ангел смерти, а его можно запулить в спину какого-то прохожего, и он со стуком ударится, она была тоже поразительная и странная. После этого я побывал на ядерном полигоне в Семипалатинске. Вот это тоже поразительное место. Это казахстанская степь, в том месте, где она переходит в горы, в так называемые «черные горы». Это полигон столько же сложный, как и космодром Плесецкий. Подавляет дикая голая свирепая, ободранная ветрами, пустынными вихрями степь. А в этой степи закрытые научные центры, сложнейшие лаборатории, биологи, специалисты по выращиванию зерна, физиологи, специалисты по броне, по материалам, там велась денно и нощно работа, которая была связана с воздействием на материальный мер, не только на материальный мир, но и на психику человеческую вот этих вот ядерных сил, ядерных излучений. Мне показали место, где был произведен в свое время подземный ядерный взрыв. Бомба была углублена в землю, рванула, вырвала оттуда огромное количество черной магмы, черной пемзы, черного пепла. Этот пепел расплескался на огромные расстояния, бугристые, ноздреватые, ржаво-черные породы, а внутри этого кратера ослепительной голубизны, дивной красоты озеро, которое скопилось там от дождей. И вот это сочетание божественной, вечной природы и вот этих извержений, если бы сказали мне, что если человечество погибнет, или его соскребет с лица Земли господь Бог, или оно само себя соскребет, опять все восторжествует. Будет такая же лазурь, будут такие же звезды, будет такая же мертвенная, но прекрасная красота камней и этих форм. Меня там судьба свела с удивительным человеком, царство ему небесное, был полковник-испытатель Рудольф Блинов. У него было хобби, у него была страсть – он проникал в штольни те, где уже произошел ядерный взрыв. Обычно горы, где производились испытания, так называемые «черные горы», они являли собой удивительное зрелище, эти горы все были перемолоты, как будто-то они были пропущены через камнедробилку. Просто в каждой из них происходил взрыв. В подножье горы долбилась длинная штольня, в эту штольню в вагонетках закладывался ядерный заряд, от этого ядерного и термоядерного заряда наружу выводился такой как волновод, такой короб, такой желоб стальной, через который мог проникнуть вот этот удар радиации, интенсивность излучений гамма-, бета- , альфа-излучения, а потом, когда взрывался этот заряд, гора осыпалась, штольня засыпалась, и по существу проникнуть туда было невозможно. Но некоторые штольни не засыпались и там они постепенно все равно оседали, гора медленно оседала. Но некоторые штольни оставались. И вот этот отчаянный человек, этот диггер ядерного полигона возил меня в эти пещеры. Мы продвигались на животе, сверху сыпался какой-то щебень, был момент, когда невозможно было протиснуться, потому что я начал полнеть, мне вообще было очень трудно протиснуться. Потом расширялось это пространство, и мы оказывались в центре горы, там, где полыхнул термоядерный взрыв. Он со своим фонарем показывал это зрелище. Это было действительно как хозяйка медной горы, помните.
Ю.БУДКИН: Потому что светилось?
А.ПРОХАНОВ: А там фонарь у нас был, и там все светилось от фонаря. И там светились эти стекла, там были расплавленные стекла, порода превратилась в стекло. Это были стекла красные, зеленые, изумрудные, желтые, золотые, они назывались «волосами ведьмы», потому что они были тонкие, они переливались. Это было фантастическое зрелище, потому что как вот это чудовищная сила могла породить вот такую восхитительную красоту.
Ю.БУДКИН: Александр Проханов в программе «Солдат империи» на Русской службе новостей. Перерыв на рекламу.
Ю.БУДКИН: Сегодня воспоминания о том, какой была советская военная мощь по личным впечатлениям Александра Проханова.
А.ПРОХАНОВ: При мне производился термоядерный взрыв. Гора, одна из небольших, уцелевших от взрыва, повторяю, все они были перемолоты, и потом взрывы были перенесены на равнину, на плато, и они уже были вертикального бурения эти шахты, в эту гору был введен ядерный заряд. Собрались в окрестностях, конечно, на большом расстоянии физики, военные, инженеры, биологи, оттуда вел этот раструб длинный с бесчисленным количеством датчиков, с бесчисленным количеством вот этих проводов, кабелей, которые должны были зафиксировать этот взрыв, снять его портрет. Потому что у этого взрыва огромное количество параметров и, возникая, он развивается, он длится может быть микросекунды, но в эти микросекунды он развивается, он проживает огромную жизнь, он проживает тысячи изменений. Вот эти приборы должны были зафиксировать изменения этого взрыва. Я помню, мы стояли все на этом солнце песчаном, смотрели на эту гору, были сдержаны, нервничали, не общались, были замкнуты, опять этот пресловутый обратный отсчет времени, 5, 4. 3, 2, взрыв. И вершина горы, на которую я смотрел, она как бы поднялась вверх. Из нее дунули вверх какие-то силы, какие-то вылетели камни, булыжники, глыбы. Это не прорывалась на верх термоядерная энергия, просто была детонация удара, которая оторвала у этой горы гору. И было такое ощущение, что гора поднялась на цыпочки, она стала выше в какой-то момент, а потом она села, как будто ей подрезали поджилки, она опустилась, она плюхнулась. И не забуду удар, который я почувствовал. Это был удар взрывной волны, который производил впечатление как будто тебе по ногам ударили двутавром. Ты стоишь и тебе со всей силы грохнули рельсом по ногам, и ты едва не упал. Такой тупой, страшный удар. Этот удар полетел по земному шару, он обогнул раза три. Его зафиксировали станции в Швеции, в Соединенных Штатах Америки, такая была сила этого мощного толчка. Теперь этот полигон закрыт и не просто закрыт, он превращен в исследовательскую базу Японии. Мы ушли оттуда, нас оттуда вышвырнули. Мы оставили там свои открытия, свои достижения, свои лаборатории. Туда пришли японцы, они закрыли этот полигон, он сверхсекретный. И если, допустим, нам нужно произвести какое-то испытание, какую-то информацию получить, мы должны платить за это доллары. Мы должны сейчас платить доллары за то, что мы когда-то добывали таким великим трудом. Вот эти все поездки, а их было гораздо больше, они все сначала превращались в репортажи, в очерки, потом переходили в мои романы, книги. Они вызвали один интересный смешной казус. Шли переговорные процессы с Америкой, такой разоруженческий процесс, и когда я написал свой очередной ядерный репортаж, один из американских конгрессменов, кажется, штат Иллинойс, он сказал: какой-то Проханов, господа, морочит нам голову, скорее всего это генерал-лейтенант, начальник управления Генерального штаба; мы имеем дело с эффективно проводимой разведкой. Об этом казусе написала тогда «Литературная газета», мы все довольно долго потешались. Я иногда спрашиваю себя: а может быть я действительно разведчик, если мне было дано увидеть все это и проникнуть в закрытые, сверхсекретные зоны? Только разведчик не ГРУ, не КГБ и не ФСБ, а, видимо, разведчик господа бога, который послал меня в этот мир на разведку, заставил собирать информацию об этой жизни, о моей эпохе, о людях и о свершениях, и записать это в дневниках, имя которым мои романы, а потом на страшном суде может быть мы с ним встретимся и он, может быть, оценит то, что я ему принес на ладонях.
Ю.БУДКИН: Александр Проханов, солдат империи. Программа Русской службы новостей. Мы в прямом эфире. Вы можете подключиться к этому разговору по телефону 788-107-0. Я хотел бы такой технологический вопрос вам задать. Когда вы смотрели на этот ядерный взрыв, на каком расстоянии вы были? И вас укрывали в какое-то специальное здание для того, чтобы все это видеть?
А.ПРОХАНОВ: Нет. Это было примерно расстояние четырех километров, взрыв не должен был по условиям техническим выйти за пределы горы, поэтому и прятали так далеко, под юбку этой горы. Наружу должен был выйти только радиационный поток по этому желобу, но этот желоб уходил в другую сторону, там были биологические объекты, зерно, микробы, может быть там какие-то крысы были, которые облучались этими объектами.
Ю.БУДКИН: Добрый вечер. Как вас зовут?
РАДИОСЛУШАТЕЛЬ: Владимир. Здравствуйте, добрый вечер. Я по воле своей работы в 1964 году, в 1965 году был и на нашем северном и на южном… Когда устанавливали наши варианты ракет, начало.
Ю.БУДКИН: Когда это было?
РАДИОСЛУШАТЕЛЬ: 1964-1965 году. И в Плесецке я был.
А.ПРОХАНОВ: Значит, могли пересекаться.
Ю.БУДКИН: Спасибо за звонок. 788-107-0. Добрый вечер.
РАДИОСЛУШАТЕЛЬ: Здравствуйте. Михаил, ближайшее Подмосковье.
Ю.БУДКИН: Вас плохо слышно. Либо перезвоните с другого телефона, либо как-то еще. Добрый вечер.
РАДИОСЛУШАТЕЛЬ: Добрый вечер. Меня зовут Александр, я из Москвы. Такой вопрос: скажите, как вы оцениваете, многие секретные разработки российские потом открылись, вот вы в начале своей передачи говорили, что продали Штатам. Меня больше всего интересует, такой есть двигатель РД-180, который американцы до сих пор не смогли произвести… Получается, правая рука Роскосмоса помешала левой. Именно «Энергомаш» продал двигатели, а получается теперь перебили заказы нашему Хруничеву и теперь запуски спутников снова пойдут американские. Или, например, Як-141, мощнейший вертикального взлета истребитель, мы произвели два экземпляра и перестали… А всю документацию продали за С-35. Теперь …
Ю.БУДКИН: Сформулируйте ваш вопрос.
РАДИОСЛУШАТЕЛЬ: Скажите, когда закончится продажа русских секретов, советского потенциала на Запад? Может уже прекратилась? Но до сих пор это продолжается из года в год.
Ю.БУДКИН: Спасибо.
А.ПРОХАНОВ: Эта продажа может прекратиться в двух случаях: когда будет продано все, притом за бесценок, или когда сменится режим, когда придут к власти русские патриоты, и не будут торговать ни секретами, ни территориями, ни русскими девушками, ни русской энергией, интеллектуальной, духовной – вот два случая. А что касается вот этих вот отвратительных вывозов, кода, скажем, вся гидрографическая секретная документация, связанная с Северным Ледовитым океаном, добываемая еще со времен полярников, со времен северных станций, она добывалась огромными трудами, она была вывезена в Америку, причем отдана задаром. Это были, конечно, акты огромного предательства. Я поэтому называю Ельцина и Горбачева предателями.
Ю.БУДКИН: Александр Проханов в прямом эфире на РСН. После рекламы мы продолжим. У нас будет еще минут 7 для того, чтобы вы смогли дозвониться и задать свои вопросы.
Ю.БУДКИН: Владимир прислал смс, браво говорит Александру Проханову за изумительное повествование о нашей великой стране. А Марина Афанасьева поздравляет вас с вручением большой Бунинской премии и золотой медали, благодарит за ваше выступление, за книги, за передовые ваши в газете «Завтра».
А.ПРОХАНОВ: Признателен, признателен.
Ю.БУДКИН: 788-107-0 – это телефон прямого эфира. Добрый вечер. Как вас зовут? Прямой эфир. Это Русская служба новостей. Мы вас слушаем.
РАДИОСЛУШАТЕЛЬ: Добрый вечер. Петр, Москва. Александр Андреевич, ваш прогноз? Вот я слышал выступление Александра Шохина, главы РСПП, он сказал: ну, а что, построим в Новороссийске стенку и заберем Черноморский флот. Ну, хорошо, Горбачев, Ельцин были, я согласен с таким, как вы охарактеризовали. В 2017 году нашим президентом будет Медведев и как он этот вопрос решит?
А.ПРОХАНОВ: Знаете, это такой дилетантский, отвратительный ответ Шохина. Все, о чем я рассказывал, и все остальное, о чем я умолчал, это стоило народу его судьбы, это стоило 70-ти лет страшных трудов. В результате их трудов исчезло крестьянство русское, были надорваны наши генетические возможности. Мы перелились всем народом, всей цивилизацией в эти зоны, в зоны вот этой новой сталинской суперцивилизации. Она разгромлена, второй раз ее не создать. Может быть Шохина позвать туда, чтобы он там пробивал путь для наших подводных лодок из Сормово в Белое море? Это блеф. Построить стенку – это смешно, потому что там дуют такие ветры. Там суда, стоящие на рейде в Новороссийске, покрываются льдом, заваливаются и падают на бок, и тонут. Это все абсолютно такая вот демагогия.
Ю.БУДКИН: Георгий спрашивает: «Александр Андреевич, принимаете ли вы единороссов, как новых консерваторов? Грызлов сказал, - пишет Георгий, - что они возьмут из прошлого все лучшее, а от всего худшего откажутся. Но что конкретно будет определять плохость и хорошесть? Может вы что-то посоветуете?»
А.ПРОХАНОВ: Давайте мы от нашей матери возьмем все лучшее, а все плохое оставим - это такое скопидомское мышление. Что такое консерваторы? Ведь вчера они были все демократы, до этого они были коммунисты, все практически были чиновниками, были коммунисты. Потом они стали либералами, потом стали демократами, потом стали патриотами, а сейчас они консерваторы. Их назначают в эти роли, понимаете. Хорошо, но если они хотят заниматься модернизацией. Модернизация – это революция, это не консерватизм, это рывок, это пафос, это гигантский романтизм, это мечта, облеченная в гигантские волевые усилия. В центре этих усилий стоит вождь, у этого вождя есть когорта его сторонников, его птенцов Петровых. А уж потом за этой мощной массой движется вся нация, весь народ. Я не верю, что единороссы, став партией консерваторов, очень скоро не превратятся в партию «Зеленых».
Ю.БУДКИН: Добрый вечер. Как вас зовут?
РАДИОСЛУШАТЕЛЬ: Александр Ефимович. Андрей Александрович, мне довелось очень давно, когда я был молодой и красивый, свидеться с вами, когда вы приезжали в город в Калужской области к бывшему начальнику партизанского отряда передовой, где был Саша Чекалин, и написали о нем очерк «Звездный час». Вот я хотел бы с вами встретиться. Может быть у вас приемная или где-то при редакции газеты? 3-4 минуты попросить у вас.
А.ПРОХАНОВ: Хорошо, позвоните в редакцию газеты «Завтра», есть этот телефон в Интернете наш, его вообще легко достать, созвонитесь со мной, я вам назначу свидание.
Ю.БУДКИН: 788-107-0 – телефон прямого эфира. Добрый вечер.
РАДИОСЛУШАТЕЛЬ: Добрый вечер. Андрей, Москва. Скажите, пожалуйста, все как бы ходят вокруг да около. Скажите, пожалуйста, какой масонской ложе принадлежат Путин, Медведев, Горбачев?
А.ПРОХАНОВ: Во всяком случае, не к той, к которой я принадлежу.
Ю.БУДКИН: Еще один вопрос. Наш слушатель пишет на сайт rusnovosti.ru: «Александр Андреевич, вы не рассказывали о шахтерах, которые добывали уран. Вы эту историю знаете?»
А.ПРОХАНОВ: Нет, я не знаю. Я знаю, что в городе Аркалык в Казахстане был огромный урановый рудник и там работали и продолжают работать по сей день рабочие, которые добывают уран. Я не знаю, что вы имеете в виду. Облучение? Наверное, их облучали. Были ли там зэки?
Ю.БУДКИН: Андрея интересует история советско-германского общества «Висмут».
А.ПРОХАНОВ: Нет, я не знаю этого.
Ю.БУДКИН: Добрый вечер. Как вас зовут?
РАДИОСЛУШАТЕЛЬ: Добрый вечер. Зовут меня Андрей. Не знаю, что такой восторг - оружие массового поражения? Откуда такие восторги?
А.ПРОХАНОВ: Согласен с вами, что лучше восторгаться стриптиз-барами, клубами, столько ляжек, столько красивых девушек, а вот оборонная стратегия, которой занимается весь мир, это чепуха, согласен, это для вас насекомое. Привет вам.
Ю.БУДКИН: Александр Проханов в программе «Солдат империи» по понедельникам с 9 до 10 часов вечера. Сегодня мы говорили о советской военной мощи. Я благодарю вас, Александр Андреевич.
А.ПРОХАНОВ: Спасибо вам.